Первая: «медицинский спирт». Через подконтрольные ему склады проходит до 40 тонн в месяц. Официально — для госпиталей. На деле — 80 % уходит налево. Перепродажа в Европу. Прибыль — около двух миллионов евро в месяц. Деньги оседают на счетах в Дубае. У меня есть номера счетов.

Вторая: «трофейное оружие». Всё, что захватывается на поле боя, должно идти на склады Минобороны. Волков забирает до 30 %. Продаёт обратно «добровольцам», ЧВК, даже на чёрный рынок в Африку. Через подставные фирмы в Сербии. За прошлый год — 18 миллионов долларов чистыми.

Третья… — он делает паузу, смотрит мне прямо в глаза. — Самая грязная. «Живой товар». Раненые, которых можно «списать». Кому-то органы, кому-то — донорская кровь на чёрный рынок. Кому-то просто «исчезнуть», чтобы не платить компенсации семьям. За 2023-й — 127 человек. Я сам видел списки.

У меня внутри всё холодеет. Я знала, что будет плохо. Но не настолько.

— Доказательства? — голос мой дрожит, но я держусь.

Он достаёт из внутреннего кармана флешку, кладёт рядом с диктофоном.

— Здесь всё. Документы, фото, переписка в Telegram, голосовые. Даже видео с одного из складов. Если опубликуешь — меня найдут через сутки. Поэтому я исчезаю сразу после этой встречи.

Я беру флешку. Пальцы не слушаются.

— Почему именно я?

Он смотрит в сторону, будто вспоминает.

— Потому что ты... Артём Волков — твой парень, да? Я служил с ним. Он мне жизнь спас. Дважды. А теперь его дядя… уничтожает всё, во что мы верили. Я не могу молчать.

Где-то совсем рядом раздаётся глухой хлопок — миномёт. Пыль сыпется с потолка. Он вздрагивает, хватает автомат.

— Время. Уходи. Через чёрный ход, направо, до «буханки» с номером 714. Водитель знает. Передашь Артёму… скажи, что я не предатель. Просто… устал.

Он уже у двери, когда я кричу ему вслед:

— Как тебя зовут? Настоящее имя!

Он оборачивается. Глаза грустные.

— Не важно. Меня уже нет.

Дверь скрипит, и он исчезает в темноте. Я стою ещё секунду, прижимая флешку к груди. Сердце колотится так, что кажется — сейчас выскочит.

Дверь, которую «Крот» только что подпер арматурой, с треском вылетает внутрь. Арматура отлетает, как спичка. И первое что я делаю, даже не успев подумать, это быстро засовываю флешку в рот. В проём вваливаются трое. Чёрные балаклавы, автоматы на изготовку. Не наши. И не те, кого я ждала.

Первый что то рявкает, голос глушит эхо подвала. Турецкий? Курдский? Я не успеваю разобрать. Только вижу, как стволы поднимаются в мою сторону.

Второй делает шаг вперёд, тычет пальцем в диктофон на ящике. Снова что то орет. Не понимаю, ни слова не понимаю.

Не дышу.

Первый делает ещё шаг. Автомат упирается мне в грудь, бронежилет трещит. Я медленно поднимаю руки — ладони открытые, будто сдаюсь. Глаза опускаю, чтобы не выдать панику.

Прижимаю флешку к нёбу. Солёный вкус пластика смешивается с кровью из прокушенной щеки. Глотаю. Раз. Ещё раз. Горло сжимается, но проглатываю целиком. Она царапает пищевод, но уходит вниз.

— Я журналист, — шепчу по-русски, потом по-английски: — Press. Press!

Слова тонут в их крике. Один хватает меня за волосы, рвёт голову назад. Второй тычет автоматом в живот так, что воздух вышибает. Третий хватает диктофон, разбивает о стену. Пластик разлетается, красный огонёк гаснет.

Я открываю рот, чтобы ещё что-то сказать, хоть слово, хоть «пожалуйста», но в этот момент приклад бьёт меня по виску.

Мир взрывается белым.

…тёмно.

…холодно.

…меня волокут. Руки под мышки, ноги скребут по бетону. Голова болтается, кровь течёт в глаз. Я пытаюсь открыть рот, но язык прилип к нёбу.

…свет.

…асфальт. Грязь.

…я падаю лицом вниз.

…и вижу его.

«Крот» лежит в двух метрах. Балаклава сбита, лицо серое. Горло — одна сплошная красная улыбка. Глаза открыты, смотрят прямо на меня.

Кто-то пинает меня в бок. Я переворачиваюсь на спину. Небо серое, низкое. Над головой — три тени. Один приставляет ствол к моему лбу.

…тёмно.

3 июля. Зона боевых действий

Я стою в этом проклятом подвале, и мир вокруг меня рушится. Руки дрожат, кулаки сжаты так, что ногти впиваются в ладони, оставляя кровавые следы. Я рву и мечу, как зверь в клетке, потому что её нет. Только кровь. Много крови. На стенах, на полу, на том долбаном ящике, где валяются осколки диктофона. Кровь, которая может быть её. От одной мысли об этом меня тошнит, и я еле сдерживаюсь, чтобы не блевануть прямо здесь, в этой помойке.

Как это случилось? Я был недалеко. Всего в километре, мать его. Сидел в "буханке" с Максом и ещё одним парнем из нашей старой команды. Мы ждали. Следили за сигналом GPS-трекера, который я сунул ей в карман перед отъездом. Она полезла в пасть к волку, и я не смог её остановить. Только подстраховать.

Сигнал был стабильным. Она вошла в здание, как и планировала. Я видел точку на экране — мигает, всё ок. Мы ждали в укрытии, потому что ближе было опасно. Снайперы, мины, патрули — чёртова нулевая линия, где каждый метр может стать последним.

Сука, надо было ближе. Надо было рискнуть, подползти, встать у чёрного хода. Но нет, я послушал. Подождал.

И вот сигнал моргнул. Раз. Два. И пропал. Как будто выключили. Я замер, уставившись в экран.

— Что за херня? — прошептал Макс.

А я уже рвал дверь машины. Мы рванули бегом. Через кусты, через грязь, под свист далёких снарядов. Сердце колотилось, как молот, лёгкие горели, но я бежал, не чувствуя ничего, кроме паники.

Мы влетели в здание через пять минут. Дверь выломана, внутри — хаос. Я вбежал первым, автомат наготове, глаза шарят по углам. Подвал пуст. Только следы борьбы: перевернутый ящик, разбитый диктофон. И кровь. Лужи крови на полу, брызги на стенах. Свежая, ещё не засохла. Я упал на колени, тронул пальцами — липкая, тёплая.

— Никого, — сказал Макс, голос дрожит. — Ни тел, ни... ничего".

Я заорал. Не знаю, что именно — просто рев, как раненый зверь. Ударил кулаком в стену, костяшки разодрал в кровь, но боли не почувствовал. Только ярость. Только страх, который жрёт изнутри.

Где она? Кто её забрал? Мои мысли неслись вихрем. Дядя? Его люди? Или эти ублюдки с другой стороны?

Я схватил Макса за ворот.

— Звони всем! Поднимай связи! Найди её!

Он кивнул, белый как мел, и полез за телефоном. Саша стоял у выхода, караулил:

— Тём, надо валить.

Я вернулся в Питер через две недели. Две недели ада, где каждый день был как пытка: поиски, звонки, связи, которые вели в никуда. Макс и Саша держались рядом, но я чувствовал, как схожу с ума. Не ел, не спал, только рыскал по той проклятой зоне, как волк, потерявший след. А теперь — Питер. Холодный, дождливый, как всегда. Я мчался к дяде, не думая ни о чём, кроме одного: он знает. Он должен знать, где она. Если не он её забрал, то его люди. Или он покрывает тех, кто это сделал.

Поднимаюсь по лестнице в его офис — здание Минобороны, пропуск, охрана, всё как в тумане. В коридоре перед его дверью сидят люди: мужчина, женщина и подросток. Они рыдают. Мужчина — седой, сгорбленный, женщина — в платке, лицо опухшее от слёз, девчонка лет тринадцати прижимается к ней, всхлипывая. Я замер на секунду. Кто они? Почему здесь? Но времени нет. Я рву дверь, почти пинаю её ногой, вваливаюсь внутрь и сразу бросаюсь на дядю.

— Где она? — рычу я, хватая его за ворот рубашки. Он сидит за столом, в форме, с какими-то бумагами, и даже не дёргается. Только смотрит на меня спокойно, как на ребёнка.

Он молчит.

— Сука, где она? Я клянусь, я тебя убью! — ору я, прижимая его к спинке кресла. В глазах красная пелена, руки трясутся.

— Артём, тише, успокойся, — цедит он сквозь зубы, не сопротивляясь, но в голосе сталь.

— Где. Она.

Дядя отталкивает меня — резко, но не грубо, — встаёт, смотрит на дверь, а после спокойно идёт и закрывает её. Щелчок замка отдаётся в голове, как выстрел.