Я достаю из сумки блокнот и перечитываю заметки, которые наспех накидала перед вылетом. Имена местных волонтёров, контакты спасателей, вопросы для интервью. Я должна найти историю, которая заставит людей плакать, думать, чувствовать. Но всё, о чём я могу думать, — это как не дать страху победить. Я представляю, как стою среди развалин, как слышу крики, как пыль оседает на моём лице.

Стюардесса проходит мимо, предлагая воду, но я качаю головой. Я не хочу воды. Я хочу, чтобы этот самолёт развернулся и унёс меня обратно. Но я знаю, что не могу вернуться. Не сейчас. Не после того, как я пообещала себе, что докажу — я сильнее, чем они думают. Сильнее, чем я сама думаю.

Я прижимаюсь лбом к иллюминатору и шепчу, почти неслышно:

— Я справлюсь.

Но в глубине души я не уверена, кому я это говорю — себе или тому, кто ждёт меня там, в разрушенном городе.

Настоящее время. 14 октября

Я сижу в своём кабинете, тёмном, кроме света настольной лампы, который режет глаза. Пальцы трут переносицу, пытаясь унять пульсирующую боль в висках. Больница затихла, только где-то вдалеке гудит оборудование да слышны шаги медсестёр. Но тишина не помогает. Она здесь. Елена. Её лицо, её голос — всё, что я думал, что похоронил два года назад, снова передо мной. Я узнал её мгновенно, как только отодвинул ширму в приёмном покое. И всё же сделал вид, что она — никто. Просто пациентка. Просто ещё одна рана, которую нужно зашить.

Когда я вошёл туда, шум её криков резанул слух. Она спорила с медсестрой, её голос срывался от шока и упрямства. Я замер на пороге, не веря своим глазам. Елена Морозова. Она сидела на кушетке, растрёпанная, с пятнами грязи на щеках, но всё та же. Те же длинные тёмные волосы, которые она всегда заправляла за ухо, когда нервничала. Те же острые скулы, бледная кожа, будто выточенная из фарфора, и глаза — зелёные, как лес после дождя, полные огня, даже когда она напугана. Её джинсы были разорваны, кровь пропитала ткань на бедре, но она всё равно пыталась встать, упрямо отмахиваясь от помощи. Та же Елена, которая два года назад смотрела на меня так, будто видела насквозь. И я чуть не выдал себя. Чуть не назвал её по имени, не схватив её за плечи, чтобы убедиться, что она реальна.

Но я не мог. Не мог показать, что её лицо всё ещё живёт в моей голове, что её голос до сих пор эхом звучит в моих снах. Я заставил себя говорить ровно, холодно, как с любым пациентом. "Что у нас тут?" — сказал я, и мой голос не дрогнул, хотя внутри всё горело. Я осматривал её голову, её бедро, накладывал швы, а пальцы едва не дрожали. Она смотрела на меня, и я знал, что она ждёт — ждёт, что я узнаю её. Но я не мог. Не сейчас. Не после всего.

Я откидываюсь на стуле, закрывая глаза. Её образ всё ещё стоит передо мной. Она изменилась, но не сильно. Похудела, кажется, стала резче, угловатее. Её глаза всё такие же — они всегда были её оружием, острые, как ножи, но полные уязвимости, которую она так отчаянно прячет. Я видел эту уязвимость тогда, в том подвале, где мы были ближе, чем я мог себе позволить. И сегодня, когда она шепнула "Ты...", я чуть не сломался. Чуть не сказал ей, что помню каждое слово, каждый взгляд. Но вместо этого я спросил её имя. Как будто она — чужая. Как будто она не та, кто перевернул мою жизнь.

Я открываю глаза и смотрю на свои руки. Они всё ещё пахнут антисептиком, но я чувствую её — тепло её кожи, когда я касался её бедра, накладывая швы. Это было профессионально, конечно. Я хирург, я делаю это каждый день. Но с ней всё иначе. С ней всё всегда было иначе. Я не должен был её встретить снова. Не здесь, не в Питере, не после того, как я пытался забыть. Но она здесь, и я не знаю, что с этим делать.

Почему она в Питере? Она сказала — работа, репортер. Та же упрямая Елена, которая лезет туда, где опасно. Я сказал ей, что её работа опасна, и это была не просто фраза. Я знаю, на что она способна. Знаю, как она бросается в огонь, чтобы доказать что-то — себе, другим. И я ненавижу это. Ненавижу, что она снова может исчезнуть, как тогда. Ненавижу, что не могу просто уйти и оставить её в прошлом.

Я тру переносицу сильнее, будто это может выгнать её из моей головы. Но она там, въелась в мои мысли, как пыль в лёгкие. Я притворился, что не помню её, потому что иначе... иначе я не знаю, что бы сделал. Сказал бы ей всё? Схватил бы её и не отпустил? Нет, я не могу. Не сейчас. Не пока я не разберусь, что она значит для меня. И что я значу для неё.

Я встаю, подхожу к окну. За стеклом — мокрый Петербург, дождь стучит по карнизу. Где-то там она, Елена. Может, уже дома, может, всё ещё в больнице, ждёт осмотра невролога. Я сказал, что распоряжусь. И я распорядился. Я прослежу, чтобы она была в порядке. Но я не могу подойти к ней. Не могу показать, что узнал её. Потому что если я это сделаю, я не смогу остановиться.

Дверь кабинета скрипит, и я оборачиваюсь. Входит Макс, мой друг и коллега, с привычной лёгкой ухмылкой. Он выглядит, как всегда, чуть растрёпанный, будто только что выскочил из операционной: светлые волосы торчат в разные стороны, голубые глаза блестят, а белый халат слегка помят. Высокий, худощавый, с той мальчишеской энергией, которая делает его похожим на студента, хотя он давно перевалил за тридцать. Макс — из тех, кто всегда знает, как разрядить обстановку, но сегодня я не в настроении.

— Артём, ты смену закончил? — спрашивает он, прислонившись к косяку и скрестив руки. Его голос лёгкий, но в глазах мелькает любопытство.

Я киваю, возвращаясь к столу и опускаясь в кресло.

— Да, закончил, — отвечаю коротко, стараясь звучать ровно.

Он хмурится, оглядывая меня.

— Что-то ты не в себе, — говорит он, шагнув ближе. — Что случилось? Пациент какой-то сложный?

Я качаю головой, отмахиваясь.

— Просто устал. Длинный день.

Макс смотрит на меня пару секунд, будто пытается поймать ложь, но потом пожимает плечами.

— Ну, раз устал, пошли пропустим по стаканчику, — говорит он, ухмыляясь шире. — В "Тёмной лошадке" сегодня не так шумно. Сбросишь напряжение.

Я колеблюсь. В голове всё ещё её глаза, голос, упрямство. Но сидеть здесь, в этом кабинете, где этот образ преследует меня, ещё хуже. Может, пара глотков виски заглушат этот шум в моей голове. Хотя бы на час.

— Ладно, — говорю, вставая и хватая пальто с вешалки. — Пошли.

Макс хлопает меня по плечу, и мы выходим из кабинета. Дождь за окном не прекращается, и я знаю, что она где-то там, в этом городе. Но я не могу думать об этом. Не сейчас. Я должен держать себя в руках.

18 сентября 2021 года

Я стою в импровизированной операционной, которую мы соорудили в холле больницы Кахраманмараша. Воздух тяжёлый, пропитан запахом пыли, крови и антисептика. Землетрясение разорвало этот город пару дней назад, и всё вокруг — как поле боя. Стены больницы покрыты трещинами, в некоторых коридорах потолок обвалился, а свет мигает, потому что генераторы на последнем издыхании. Снаружи доносятся крики, вой сирен и скрежет экскаваторов, роющих завалы. Внутри — хаос: медсёстры снуют с носилками, пациенты стонут, кто-то плачет, кто-то молчит, уставившись в пустоту. Я на ногах уже шестнадцать часов, руки липкие от крови, несмотря на перчатки. Но останавливаться нельзя. Не здесь.

Я заканчиваю зашивать разорванную артерию на ноге мужчины, которого только что вытащили из-под обломков. Его лицо серое, глаза закрыты, но пульс есть — слабый, неровный. "Живи" — бормочу я, хотя он не слышит. Передаю его медсестре, она уводит носилки, освобождая место для следующего. Их слишком много — раненых, умирающих, тех, кого мы не успеем спасти. Я стягиваю перчатки, бросаю их в переполненный контейнер и беру новые. Пальцы дрожат от усталости, которая въелась в кости, но я стискиваю зубы и заставляю себя двигаться дальше. Слабость — не вариант. Не сейчас, когда каждая секунда — это чья-то жизнь.