Я чувствую, как кровь отливает от лица, и в ушах начинает звенеть. Эвакуировали. Это слово бьёт, как молоток, раскалывая все мои попытки держаться. Я представляю Артёма — его серые глаза, его тёплую улыбку, его руки, которые спасали жизни, а теперь, может быть, не могут даже держать телефон. Он там, где-то, больной, возможно, умирающий, а я сижу здесь, в этом уютном ресторане, с вином и пастой, и ничего не могу сделать.

— Почему ты не сказал сразу? — выдавливаю я, и мой голос срывается, звуча резче, чем я хотела. — Почему ты молчал, Макс? Неделю! Он не писал неделю, а ты знал и молчал?

Макс вздрагивает, как будто я ударила его, но его взгляд не отводится. Он наклоняется ближе, его голос становится тише, но твёрже.

— Лен, я не хотел тебя пугать, пока не узнаю точно, — говорит он, и в его тоне есть что-то, что заставляет меня замолчать. — Лизок обещала связаться, как только будут новости. Я ждал. Думал, он уже в порядке, что это просто переутомление, как всегда. Артём — он же как танк, ты знаешь. Но... — он замолкает, сглатывая, и я вижу, как его челюсть напрягается. — Я не хотел, чтобы ты сходила с ума, пока мы не знаем, что происходит.

Аня кладёт руку на мою, её пальцы тёплые, но я едва это чувствую. Мой взгляд прикован к Максу, к его лицу, которое теперь кажется старше, чем несколько минут назад. Я хочу кричать, требовать, чтобы он нашёл Артёма, чтобы позвонил кому-то, сделал что-то, но я знаю, что он и так делает всё, что может. Я знаю, потому что Макс — друг Артёма, и я видела, как он переживает за него, даже когда прячет это за своими шутками.

— Где он может быть? — спрашиваю я, и мой голос теперь почти шёпот, потому что я боюсь услышать ответ. — Если его эвакуировали... это в какую-то больницу? Здесь, в Питере? Или... за границей?

Макс качает головой, и его глаза полны беспомощности, которую он так старается скрыть.

— Не знаю, Лен, — говорит он, и его голос ломается. — Лизок сказала, что его отправили в ближайший крупный госпиталь, но где это — в Найроби, в Стамбуле, или, может, они успели довезти его до Европы — она не уточнила. Связь там рвётся, ты же знаешь, как это бывает в таких местах. Я пытаюсь выяснить, но... — он замолкает, сжимая кулаки. — Я пытаюсь.

Я киваю, хотя внутри всё рушится. Мои пальцы дрожат, и я ставлю бокал на стол, чтобы не уронить. Аня сжимает мою руку сильнее, и я слышу её голос, мягкий, но настойчивый.

— Лен, — говорит она, и её зелёные глаза смотрят прямо в мои. — Он сильный. Ты сама рассказывала, какой он. Он выкарабкается. А мы найдём его, слышишь? Мы с тобой, и Макс тоже. Мы выясним, где он, и всё будет в порядке.

Я хочу верить ей, хочу цепляться за её слова, как за спасательный круг, но страх — липкий, холодный — заползает под кожу. Я вспоминаю Артёма в том подвале в Кахраманмараше, его бледное лицо, его слабую улыбку, его слова, которые держали меня, даже когда я думала, что мы не выберемся. Он тогда не сдался. Он не может сдаться и сейчас. Но что, если он слишком устал? Что, если он отдал всё, что у него было, тем детям, тем людям, которых спасал?

— Макс, — говорю я, и мой голос звучит твёрже, чем я ожидала. — Найди его слышишь. Я его уже раз потеряла, на два года. Найди его.

Он смотрит на меня, и в его глазах мелькает что-то — решимость, может быть, или чувство вины за то, что не сказал раньше. Он кивает, коротко, но уверенно.

— Обещаю, Лен, — говорит он, и его голос теперь твёрдый, как будто он сам себе даёт приказ. — Я свяжусь с Лизок, с координаторами «Врачей без границ», с кем угодно.

Я киваю, но внутри всё ещё буря. Я представляю Артёма где-то в больничной палате, под капельницей, с его серыми глазами, которые, может, сейчас закрыты. Или он всё ещё в Южном Судане, в какой-то палатке, где нет даже нормального света? Я не знаю, и это незнание разрывает меня на части.

18 сентября 2021 года. Кахраманмараш, Турция

Я боюсь пошевелиться, боюсь, что всё оборвётся. Его рука холодная, липкая от пота, но я сжимаю её, чтобы он не отключился, чтобы не оставил меня одну.

Мой голос дрожит, но я продолжаю говорить. Только что я рассказала про Виктора, про свою сломанность, про тело, которое молчит, когда должно кричать. Слова вырвались, и теперь я чувствую себя обнажённой, будто содрала кожу. Но его дерзкое условие, слабая улыбка — они не дают мне утонуть в стыде. Он держится, несмотря на боль, и я не могу быть слабее.

Я сглатываю, наклоняюсь ближе, чтобы видеть его глаза в тусклом свете. Он дышит тяжело, грудь вздымается рвано, но он здесь, со мной. Надо держать его здесь.

— Артём, — мой голос хриплый, чужой. — А ты? Расскажи что-нибудь. У тебя... есть кто-то? Девушка? Жена? — пытаюсь улыбнуться, чтобы это звучало легко, но внутри всё сжимается. Зачем я спрашиваю? Может, чтобы отвлечь его. Может, потому что хочу знать, кто он, этот человек, который шутит, истекая кровью.

Он смотрит на меня, и его глаза темнеют, как будто я задела что-то запретное. Губы дёргаются в горькой усмешке, и он отводит взгляд в темноту.

— Никого. Ни девушки, ни жены. Никого.

Я жду продолжения, но он молчит, и тишина становится тяжёлой, как этот воздух.

— Почему? — спрашиваю мягче, чем хотела. — Сложно представить, что такой как ты может оказаться один.

Он тихо усмехается.

— Это какой Лен?

— Ну... — протянула я, чувствуя как лицо заливается краской и если бы не темнота вокруг, сгорела бы со стыда. — Ну ты, симпатичный, веселый, добрый и уверенный в себе.

Он закрывает глаза, и я пугаюсь, что он отключится, но его пальцы всё ещё держат мои. Когда он открывает глаза, в них что-то новое — не холод, не насмешка, а старая боль, которую он не хочет трогать.

— Была одна, много лет назад, я тогда только начинал работать. Ее звали Маша. Мы были вместе два года. Я думал, это серьёзно. Она была... яркая, живая. Всегда смеялась, даже в самые паршивые дни. Работала в той же больнице, медсестрой. Я думал, мы всё сделаем правильно — дом, семья, всё как надо.

Я молчу.

— А потом... — он сглатывает, сжимает мою руку так, что мне больно, но я не выдергиваю. — Потом узнал, что она врала. Постоянно. Встречалась с кем-то ещё, пока я был на сутках. Я думал, она только моя, а она... — он замолкает, и его челюсть дрожит. — А потом она забеременела. Сказала, что ребёнок мой. Я снова поверил. Хотел этого ребёнка, хотел всё исправить, а оказалось, что и это вранье.

Его голос ломается, и он отворачивается, глядя в темноту. Мои глаза жгут слёзы, но я не даю им вырваться. Его боль — как зеркало моей собственной, и я хочу сказать что-то, но слова кажутся пустыми.

— Артём, — шепчу, и мой голос дрожит. — Ты не заслужил этого.

Он качает головой, слабо, еле заметно.

— Никто не заслуживает, Лен. Плевать. У меня было всё, что мне нужно в этой жизни. И, знаешь... — он делает паузу, и его пальцы слабеют в моей руке, — если это всё, то я в порядке. Я... в порядке.

Его слова звучат как прощание, как будто он готовится отпустить не только меня, но и всё, что держало его здесь. Моя грудь сжимается, и я чувствую, как паника подступает к горлу. Он не может уйти. Не сейчас. Не так.

— Артём, — я сжимаю его руку сильнее, почти до боли, и мой голос становится резче. — Не смей. Ты не в порядке, и я не в порядке, пока ты не держишься. Ты понял? Продолжай говорить, шути, злись — что угодно, только не сдавайся.

Он открывает рот, чтобы ответить, но вдруг где-то вдалеке раздаётся шум — глухой, низкий скрежет, как будто камни трутся друг о друга. Я замираю, прислушиваясь, и моё сердце бьётся быстрее. Это не обвал, не новый удар, а что-то другое. Шаги? Техника? Я вглядываюсь в темноту, но вижу только тени. А потом — голоса. Далёкие, приглушённые, но живые. Кто-то кричит на турецком, слова сливаются в гул, но я различаю движение, шорох. Свет фонарей прорезает тьму, тонкие лучи пробиваются сквозь щели в завалах.