Настоящее время. 14 октября

Я сжимаю руль, пока дождь хлещет по лобовому стеклу. Санкт-Петербург встречает меня хмуро: серые улицы, тусклые фонари, прохожие, прячущиеся под зонтами. Неделю назад я переехала сюда из своего маленького городка на юге — тихого, душного места, где все знают друг друга, а возможности заканчиваются на местной фабрике или в кафе у реки. Я хотела двигаться дальше, расти, видеть мир за пределами тех же лиц и улиц. Редакция "Городского вестника" предложила мне место ведущего репортера — шанс, от которого не отказываются. Но родители были против: мама плакала, говорила, что большой город меня сломает, папа молчал, но его взгляд был тяжелым, как будто я предаю семью. А я? Я не хотела оставлять подругу Аню, с которой мы делили секреты с детства, и маленькую сестру Катю, которая смотрит на меня как на героя. "Ты нас бросаешь", — сказала она, и это кольнуло сильнее, чем я ожидала. Но я не могла остаться. Там я задыхалась, чувствовала себя в ловушке, как будто жизнь проходит мимо. Здесь, в Питере, я надеюсь найти себя — или хотя бы притвориться, что нашла.

Утро начинается сумбурно. Я опаздываю на встречу с источником — каким-то чиновником, обещающим сдать компромат на строительную компанию. Мой редактор назвал это "билетом в большой репортаж". Я включаю радио, чтобы отвлечься от мыслей о семье, но вместо музыки слышу предупреждение: "Сильный дождь, осторожнее на дорогах". Фыркаю. Как будто я не умею водить.

Перекресток впереди переключается на зеленый. Я жму на газ, но из ниоткуда вылетает грузовик. Его фары слепят меня сквозь пелену дождя, он слишком близко, слишком быстро. Я резко кручу руль влево, но поздно — металл скрежещет о металл, моя машина подпрыгивает, как будто ее подбросили, стекло водительской двери трескается паутиной трещин, а кузов сминается с оглушительным грохотом. Мир вертится: небо, асфальт, вспышки фар — все сливается в вихрь. Голова ударяется о подголовник, подушка безопасности хлопает, как взрыв, и на миг все темнеет. Я чувствую толчок, запах жженой резины и бензина, но боли нет — только оглушающий шум в ушах и вкус крови на губе от прикушенного языка.

Когда прихожу в себя, я уже в больнице. Яркий свет ламп режет глаза, вокруг суета: белые халаты, тележки с инструментами, запах антисептика. Сижу на кушетке в приемном покое, кто-то сует мне под нос фонарик.

— В порядке, — бормочу я, отмахиваясь. — Я в порядке.

Шок еще держит меня, адреналин пульсирует в венах, и я не чувствую ничего, кроме раздражения. Все обошлось — царапины, синяки, ничего серьезного. Нужно просто уйти, вернуться к работе, не тратить время на эту ерунду.

Я встаю, ноги слегка дрожат, но держат. Медсестра хватает меня за руку:

— Подождите, вы ранены! Нужно осмотреть.

— Я сказала, я в порядке! — кричу, выдергивая руку. Голос срывается, эхом отдается в коридоре. — Отпустите меня, мне некогда! У меня встреча!

Она смотрит на меня как на сумасшедшую, зовет коллегу — парня в форме, который пытается усадить меня обратно.

— Да сядьте же, у вас может быть сотрясение. И ногу, скорее всего нужно зашивать.

— Какая нога? — огрызаюсь, но когда смотрю вниз, вижу: джинсы на бедре порваны, и сквозь ткань проступает кровь. Я не замечала ее раньше — шок заглушил боль, но теперь она накатывает волной, острая, как нож. Я морщусь, но упрямо продолжаю вырываться. — Это ерунда, я сама разберусь!

И тут я слышу его голос. Низкий, спокойный, но с той властной ноткой, которая врезается в память, как нож.

— Что за крики? — говорит он и ширма открывается.

Я замираю. Поднимаю глаза. Господи. Быть этого не может. Он стоит передо мной, в белом халате, с мокрыми от дождя волосами. Артём Волков. Его глаза, серые, как грозовые тучи, смотрят на меня так, будто я — единственное, что имеет значение. Я не видела его два года, но его лицо — как старая рана, которая никогда не заживает.

— Ты... — шепчу я, голос срывается, но он буддто этого не слышит.

— Что у нас тут? — говорит он и наклоняется ко мне.

Его пальцы, прохладные и точные, касаются моей головы, проверяя, нет ли ушибов. Я вздрагиваю — не от боли, а от того, что этоон. Артём Волков. Его лицо, его голос — всё как тогда, два года назад, врезается в память, как осколок стекла. Я смотрю на него, ожидая хоть малейшего признака узнавания, но его глаза, серые и холодные, как петербургское небо, остаются бесстрастными. Он осматривает меня так, будто я просто очередной пациент, случай в его смене. Неужели он не помнит? Или я для него — никто, просто имя в истории болезни?

— Голова цела, — говорит он ровным, профессиональным тоном, словно зачитывает диагноз. — А вот нога... — Он опускается на одно колено, осматривая мое бедро. Его движения быстрые, отточенные, без тени эмоций. — Рана глубокая. Нужно зашить. Немедленно.

Я открываю рот, чтобы что-то сказать, но слова вязнут в горле. Его равнодушие бьёт сильнее, чем боль в ноге. Два года назад он смотрел на меня так, будто я была центром его мира. Или мне это привиделось? Может, всё, что я помню — его голос, его руки, его обещания, — было лишь моим воображением, рожденным отчаянием? Я сглатываю, пытаясь взять себя в руки.

— Я справлюсь, — выдавливаю, но голос дрожит. — Это не так серьёзно.

— Не серьёзно? — Он поднимает взгляд, но в нём нет ничего, кроме холодной оценки. — Вы теряете кровь. Сядьте и не усложняйте работу иначе я вам вколю успокоительное.

Медсестра, стоящая рядом, кивает, будто он озвучил приказ. Я стискиваю зубы, но сажусь обратно на кушетку. Не потому, что согласна, а потому, что ноги подкашиваются, а боль в бедре теперь жжёт, как раскалённый металл. Артём делает знак медсестре, и она приносит набор для швов. Он надевает перчатки, и я невольно слежу за его движениями — такими же уверенными, как тогда, когда я видела его в последний раз. Но теперь в них нет тепла, нет того, что я чувствовала раньше. Только холодная точность хирурга.

— Как вас зовут? — спрашивает он, разрезая мои джинсы.

Я смотрю на него, ошеломлённая. Он не знает? Или притворяется?

— Елена, — отвечаю тихо, надеясь, что он не услышит дрожь в моём голосе.

Он кивает, не глядя на меня, и начинает обрабатывать рану антисептиком. Холод жидкости обжигает кожу, и я морщусь, но молчу. Его руки двигаются быстро, игла входит в кожу, и я закусываю губу, чтобы не вскрикнуть. Он работает молча, сосредоточенно, и я не могу отвести от него взгляд. Неужели он правда меня не помнит? Или это я запомнила его слишком хорошо, а он забыл ту неделю, те слова, тот подвал?

— Почему вы здесь? — вырывается у меня. — В Питере?

Он не смотрит на меня, продолжая сою работу.

— Работаю, — отвечает он тем же ровным тоном. — А вы? Что привело вас сюда?

Я не хочу отвечать. Не хочу говорить, как сбежала из маленького городка, где всё напоминало мне о моей неполноценности. О том, как задыхалась там, среди знакомых улиц, где каждый знал мою историю. Я уехала, чтобы доказать себе, что могу быть больше, чем мои страхи. Но теперь, сидя здесь, под его взглядом, я чувствую себя той же потерянной девушкой.

— Работа, — коротко бросаю я. — Репортер. "Городской вестник".

Он кивает, заканчивая швы.

— Работа опасная, — говорит, снимая перчатки. — Никаких репортажей пару дней. Отдыхайте.

Я хочу возразить, но его тон, холодный и властный, заставляет меня замолчать. Он встаёт, отходит к раковине, моет руки. Никаких намёков на узнавание, никакого тепла. Я смотрю на него, и в груди что-то сжимается. Неужели я для него — никто? Просто пациентка с разодранной ногой? Или он играет со мной, скрывая что-то за этой маской профессионализма?