Оглядываюсь. Холл больницы больше похож на склад развалин. Пол усыпан осколками стекла и штукатурки, в углу свалены мешки с медикаментами, которые утром привезли волонтёры. Врачи перекрикиваются, их голоса тонут в общем гуле. Где-то рядом женщина зовёт своего ребёнка, её голос срывается на хрип, и я заставляю себя не слушать. Не думать. Моя работа — резать, зашивать, спасать. Эмоции только мешают.

Волонтёр кричит моё имя: "Доктор Волков, перелом бедра, срочно в операционную!" Я киваю, не оборачиваясь, и иду к новому пациенту. Голова гудит, мысли путаются, но я сжимаю скальпель крепче, чтобы руки не подвели. Свет лампы над головой мигает, тени пляшут на стенах, а кровь на моём халате уже засохла коркой. Я делаю первый надрез, и мир сужается до этой раны, этого момента. Завтра не существует. Есть только сейчас — этот пациент, этот шов, этот бой за жизнь.

Я не знаю, сколько ещё смогу выдержать. Усталость тянет вниз, как свинец, но я не могу остановиться. Не могу позволить себе думать о том, как этот город будет вставать из руин. Или о том, что я сам, может, уже давно в руинах. Я просто делаю свою работу. И молюсь, чтобы мои руки не дрогнули.

Настоящее время. 15 октября

Я сижу на краю продавленного дивана в своей съёмной квартире, маленькой и тесной, где пахнет сыростью и дешёвым кофе. За окном Петербург всё ещё тонет в дожде, капли стучат по подоконнику, как будто хотят пробить его насквозь. Прошёл день с аварии, но я всё ещё слышу скрежет металла, чувствую вкус крови на губе. И вижу его — Артёма Волкова. Его серые глаза, холодные, как этот город, его голос, режущий, как скальпель. Он не узнал меня. И это мучает меня больше, чем боль в бедре.

Вчера в больнице было как в тумане. После того, как Артём зашил мне рану и ушёл, не обернувшись, я просидела в приёмном покое ещё часа два. Невролог светил мне в глаза, задавал вопросы, проверял рефлексы. "Вам повезло, — сказал он, подписывая бумаги. — Ни сотрясения, ни переломов. Только рана на бедре, но за ней нужно следить. Приходите на перевязки каждые два дня, пока не снимем швы." Я кивнула, едва слушая. Повезло. Слово звучит как насмешка. Повезло, что я жива, что грузовик не раздавил меня, что я отделалась царапинами и синяками. Но тогда почему я чувствую себя так, будто меня всё-таки раздавило?

Полиция приехала в больницу ближе к вечеру. Допрос тянулся бесконечно: вопросы о том, как всё случилось, кто был за рулём, видела ли я грузовик. Я отвечала механически, перебирая в голове каждую секунду перед столкновением. Они сказали, что водитель грузовика был трезв, но превысил скорость. Дело передадут в суд, но меня это не волнует. Машина разбита, страховка, может, покроет ремонт, но я не могу думать об этом. Я могу думать только о нём. О том, как он смотрел на меня, будто я — никто. Как спросил моё имя, будто мы никогда не встречались.

Я встаю, хромая, иду к маленькому столу, где лежит мой телефон. Экран мигает уведомлением от редактора: "Елена, ты на больничном до конца недели. Твоё дело передали Ковалёву. Отдыхай, не рискуй." Я фыркаю, но в груди что-то сжимается. Дело, ради которого я мчалась вчера, — компромат на строительную компанию — теперь у другого. Ковалёв, этот выскочка с идеальной улыбкой, наверняка уже звонит моему источнику, присваивая себе мою работу. Я должна быть в ярости, но вместо этого чувствую только пустоту. Работа была моим спасением, моим способом доказать, что я чего-то стою. А теперь я сижу здесь, в этой убогой квартире, с зашитой ногой и мыслями, которые не дают покоя.

Я опускаюсь обратно на диван, глядя на бинт, выглядывающий из-под спортивных шорт. Рана ноет, но терпимо. В больнице сказали, что швы наложены аккуратно, инфекции нет, но нужно следить, чтобы всё зажило без осложнений. Я должна вернуться завтра на перевязку. И мысль об этом заставляет моё сердце биться быстрее. Потому что я могу снова увидеть его. И я не знаю, хочу ли этого или боюсь.

Я закрываю глаза, и его лицо всплывает передо мной, как два года назад. Тогда, в Кахраманмараше, он был другим — или мне так казалось? Его голос был тёплым, его руки — уверенными, но не такими холодными, как вчера. Или это я всё придумала? Я сжимаю кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Почему он притворился, что не знает меня? Или он правда забыл? Два года — долгий срок, но не настолько, чтобы стереть всё. Не те слова, не те взгляды, не тот подвал. Я трясу головой, пытаясь отогнать воспоминания. Но они липкие, как этот дождь, и не отпускают.

Я встаю, чтобы налить себе воды, но каждый шаг отдаётся болью в бедре. Это напоминает мне о нём — о том, как он разрезал мои джинсы, как его пальцы касались моей кожи, холодные, профессиональные. Я хотела крикнуть ему: "Ты помнишь меня, Артём! Не притворяйся!" Но я молчала. Потому что, может, он прав. Может, я для него — просто пациентка. Просто имя, которое он забыл, как только вышел из приёмного покоя.

Утро начинается с того же дождя, той же сырости в квартире, но я больше не могу сидеть и перебирать воспоминания, как старые фотографии. Мне нужно знать. Нужно увидеть его, услышать его голос, понять, притворяется ли он или я для него правда ничего не значу. Я вызываю такси, игнорируя ноющую боль в бедре, натягиваю джинсы, осторожно, чтобы не задеть бинт, и беру куртку. В зеркале мелькает моё отражение — бледное лицо, тёмные круги под глазами, волосы, собранные в небрежный хвост. Я выгляжу так, будто не спала неделю. Может, так и есть.

Такси везёт меня через серые улицы, мимо мокрых зданий и зонтов. Я смотрю в окно, но вижу только его лицо — его холодные глаза, его точные движения, когда он накладывал швы. Я сжимаю телефон в руке, будто он может дать мне ответы. Что я ему скажу? "Ты помнишь меня, Артём? Помнишь Кахраманмараш?" Или просто промолчу, как в прошлый раз, и буду ненавидеть себя за это?

В больнице пахнет всё тем же антисептиком, и суета в приёмном покое не утихает. Я хромаю к стойке регистрации, где сидит медсестра с усталым лицом.

— Мне нужна перевязка, — говорю я, стараясь звучать уверенно. — Рана болит. И я хочу, чтобы её делал доктор Волков.

Она поднимает брови, смотрит на меня, как будто я прошу что-то невозможное.

— Доктор Волков занят, — отвечает она, листая какие-то бумаги. — С перевязкой справится медсестра. Это стандартная процедура.

— Нет, — перебиваю я, и мой голос звучит резче, чем я ожидала. — Я хочу, чтобы это сделал он. Пожалуйста.

Медсестра вздыхает, но, видимо, решает не спорить.

— Хорошо, я передам. Но вам придётся подождать. Пройдите в третий кабинет.

Она указывает на коридор, и я иду туда, стараясь не хромать слишком заметно. Третий кабинет — маленькая комната с белыми стенами, кушеткой и запахом дезинфицирующего средства. Я сажусь на стул, и время тянется, как резина. Проходит полчаса, потом час. Я нервно тереблю край куртки, смотрю на часы, на дверь, на свои руки. Что я делаю? Зачем я здесь? Я представляю, как он войдёт, как посмотрит на меня тем же холодным взглядом. Что я скажу?

Я встаю, хожу по комнате, но боль в бедре заставляет меня сесть обратно. Я пытаюсь придумать слова, но они путаются в голове. "Артём, ты не можешь меня не помнить." Нет, это звучит отчаянно. "Почему ты притворяешься?" — слишком обвиняюще. Я не знаю, как начать. Не знаю, хочу ли я знать правду. Но я не могу уйти. Не теперь.

Дверь открывается, и я замираю. Это он. Его серые глаза встречаются с моими, и на долю секунды мне кажется, что он замирает, как будто что-то мелькнуло в его взгляде — узнавание, может быть? Но тут же его лицо становится холодным, непроницаемым, как в тот день в приёмном покое.

— Мне передали, что вы хотели именно меня, — говорит он, и его голос ровный, профессиональный, без намёка на тепло. Он закрывает дверь, подходит к кушетке и указывает на неё. — Садитесь, посмотрим, что у вас так сильно болит.