Я открываю рот, но слова застревают. Его холодность бьёт, как пощёчина, и я не знаю, как начать. Не знаю, как спросить. Я просто киваю и сажусь на кушетку, чувствуя, как моё сердце колотится так, будто хочет вырваться из груди. Он улыбается и заглядывает мне в глаза, от чего у меня перехватывает дыхание.

— Штаны, Елена. Сквозь них я ничего не увижу.

Я замираю, чувствуя, как жар заливает щёки. Проклинаю себя за то, что не надела юбку — что угодно, что было бы проще снять, что не заставило бы меня чувствовать себя такой уязвимой. Мои пальцы мнут край джинсов, я медлю, и неловкость накрывает меня, как волна. Я не могу заставить себя двигаться, не могу встретить его взгляд. Зачем я здесь? Зачем я вообще подумала, что смогу с ним говорить?

Он замечает моё замешательство, и его бровь слегка приподнимается. Но вместо того, чтобы сказать что-то резкое, он наклоняется чуть ближе, и его голос становится ниже, увереннее, с мягкой, почти успокаивающей интонацией, которая всё равно звучит, как будто он полностью контролирует ситуацию.

— Елена, я в первую очередь врач, — говорит он, и в его тоне есть твёрдая убеждённость, но без осуждения. — Не стесняйтесь. Мне нужно осмотреть рану, и это всё. Ничего нового для меня.

Я сглатываю, чувствуя, как его слова одновременно успокаивают и заставляют меня чувствовать себя ещё более обнажённой. Его самоуверенность — как стена, за которой я не могу разглядеть, что он думает. Но она же даёт мне странное чувство безопасности, будто он знает, что делает, и не позволит мне утонуть в этом неловком моменте. Я киваю, всё ещё избегая его взгляда, и медленно расстёгиваю джинсы, приспуская их ровно настолько, чтобы открыть бинт на бедре. Кожа холодеет от воздуха, и я чувствую себя голой, несмотря на то, что это всего лишь нога. Он придвигает стул и садится. Его пальцы, как и в тот день, холодные и точные, касаются края бинта, и я вздрагиваю — не от боли, а от того, что это он.

— Болит сильно? — спрашивает он, не поднимая глаз, сосредоточившись на ране. Его голос всё ещё ровный, профессиональный, но я цепляюсь за каждое слово, ища в нём хоть намёк на что-то, кроме равнодушия.

— Терпимо, — выдавливаю я, и мой голос звучит тише, чем я хотела. — Ночью хуже.

Он кивает, аккуратно снимая старый бинт. Я смотрю на его руки, на то, как они двигаются — быстро, уверенно, без лишних движений.

— Если терпимо, зачем надо было пугать девушку в регистратуре? — спрашивает и поднимает на меня свои серые глаза.

Я сглатываю.

— Потому... — запинаюсь и чувствую, как во рту пересыхает, облизываю и закусываю нижнюю губу, и его взгляд тут же падает на этот невинный жест, а зрачки сужаются. Господи. Я сейчас умру.

— По... поговорить хотела.

Его глаза поднимаются, а брови взлетают.

— Поговорить? О чём же?

— Ты... Вы... не помните меня?

Артём вздыхает и опускает голову, снова возвращая взгляд к моей ноге.

— Помню, Лен, — отвечает он, и моё тело покрывается мурашками. — Никогда не забывал.

Он быстро осматривает рану, обрабатывает и снова накладывает повязку.

— Одевайся, — говорит и встаёт, направляясь к раковине.

— Тогда... почему...? — боже, как же я ненавижу себя за то, что не могу связно говорить. Репортёр называется.

Он усмехается и начинает мыть руки. Звук воды отдаётся у меня в голове, заглушая все мысли, а взгляд устремлён только на него. Кажется, я даже не моргаю. И не дышу.

Он молчит, а когда заканчивает, вытирает руки и поворачивается ко мне.

— Одевайся, Лен.

Я сижу, замерев, всё ещё на кушетке, и вдруг осознаю, что мои джинсы до сих пор спущены до колен. Господи, какая же я дура! Жар заливает лицо, и я чувствую себя полной идиоткой, сидя тут, полураздетая, пока он стоит у раковины, спокойный, как будто ничего не происходит. Его слова — "Помню, Лен. Никогда не забывал" — всё ещё гудят в голове, но теперь к ним примешивается стыд, острый, как боль в бедре. Я должна была натянуть джинсы сразу, а вместо этого сижу, как будто парализованная, и позволяю этому моменту тянуться, обнажая не только мою ногу, но и мою слабость.

Я торопливо хватаюсь за джинсы, натягивая их, морщась от боли, которая вспыхивает в бедре при движении. Ткань цепляется за бинт, и я тихо шиплю, но продолжаю, стараясь не смотреть на него. Как я могла забыть? Репортёр, который должен быть смелым, уверенным, а я — жалкая, запинающаяся, неспособная даже вовремя одеться.

— Почему ты притворялся? — выдавливаю, наконец застегнув пуговицу, но мой голос дрожит, и я чувствую, как слёзы жгут глаза. Я ненавижу это. Ненавижу, что он видит меня такой — слабой, растерянной, всё ещё цепляющейся за прошлое, которое, может, существует только в моей голове.

Артём поворачивается, всё ещё держа полотенце. Его серые глаза смотрят на меня, и на секунду мне кажется, что в них мелькает что-то — сожаление, может быть? Но потом его лицо снова становится холодным, как стерильные стены этого кабинета.

— Притворялся? — переспрашивает он, и в его голосе есть лёгкая насмешка, но она не злая, скорее усталая. Он бросает полотенце на стол и скрещивает руки. — Лен, я врач. У меня тут десятки пациентов в день. Ты правда думаешь, что я могу остановиться и... что? Придаться воспоминаниям?

Его слова режут, как скальпель, и я чувствую, как что-то внутри меня сжимается. Он помнит, но говорит так, будто это ничего не значит. Будто я — просто пациентка, а тот подвал, те слова, те взгляды — всё это было мелочью, которую он давно выбросил из головы. Я открываю рот, чтобы возразить, но он опережает меня.

— Рана заживает нормально, — говорит он, беря планшет со стола и листая записи, будто наш разговор уже окончен. — Приходи через два дня. Если боль усилится, звони в регистратуру. И не нагружай ногу.

Я смотрю на него, не веря. Он уходит от ответа. Опять. Мои кулаки сжимаются, ногти впиваются в ладони, и я хочу закричать, потребовать, чтобы он объяснил, что значили те дни, что значила я для него. Но вместо этого я молчу, потому что чувствую себя дурой — дурой, которая забыла натянуть джинсы, дурой, которая приехала сюда за ответами, которых он не хочет давать.

— Артём, — шепчу я, и мой голос срывается. — Почему ты не хочешь говорить со мной?

Он замирает, всё ещё держа планшет. Его плечи напрягаются, и я вижу, как он сжимает челюсть. На миг мне кажется, что он сейчас ответит, скажет что-то, что прояснит всё. Но потом он поворачивается ко мне, и его взгляд холодный, отстранённый, как этот проклятый дождь за окном.

— Это было два года назад, Лен, — говорит он тихо, но твёрдо. — Прошлое остаётся в прошлом. Делай свою работу, а я буду делать свою.

Он открывает дверь и выходит, оставляя меня одну. Звук его шагов затихает в коридоре, а я сижу, глядя на закрытую дверь, чувствуя, как стыд и боль смешиваются в груди. Я встаю, хромая, и иду к выходу, но каждый шаг отдаётся не только в ноге, но и где-то глубже, там, где я не могу себя простить.

18 сентября 2021 года

Я выхожу из самолёта, и жара бьёт в лицо, липкая, несмотря на сентябрь. Аэропорт Кахраманмараша — маленький, с трещинами на стенах, как будто он сам едва пережил катастрофу. Пыль витает в воздухе, оседая на коже, и я чувствую, как она скрипит на зубах. Мой рюкзак тяжёлый, но я тащу его через толпу — волонтёры, журналисты, местные, все смешались в хаотичном потоке. Я щурюсь от солнца, пытаясь разглядеть город за пределами аэропорта. Разрушенные здания, как скелеты, торчат на горизонте, улицы завалены обломками, а между ними — палатки, растянутые, как временные заплатки на ранах города. Дети бегают, их голоса режут воздух, но смех звучит неуместно, как будто он не принадлежит этому месту.

У выхода меня ждёт водитель — мужчина лет сорока, с усталым лицом и выцветшей кепкой. Он держит табличку с моим именем, написанным кривым почерком: "Елена Морозова". Я киваю, называю себя, и он молча указывает на старый внедорожник, пахнущий бензином и сигаретами. Ни слова, ни улыбки — только короткий взгляд, будто я для него просто очередной груз. Я сажусь на заднее сиденье, прижимаюсь к окну и достаю блокнот, но руки дрожат. Не от страха, а от чего-то большего — от осознания, что я здесь, в этом разорванном городе, где каждая история может стать моим шансом.