— Артём, — шепчу я, и мой голос дрожит от надежды. — Слышишь? Они здесь. Нас нашли.

Я поворачиваюсь к нему, и моё сердце замирает. Его глаза закрыты, голова слегка наклонена набок, а рука, которая только что сжимала мою, обмякла, пальцы безвольно лежат в моей ладони.

— Артём, — голос дрожит. — Артём! — громче, но он не реагирует.

Я трясу его руку, прижимаю пальцы к его запястью, ищу пульс, но он такой слабый, такой далёкий.

— Артём, держись, пожалуйста, — мой голос срывается в крик, и я не замечаю, как слёзы текут по щекам. — Они здесь, слышишь? Они пришли за нами!

Я поворачиваюсь к пробивающимся лучам света и кричу, надрывая горло:

— Мы здесь! Сюда! Помогите! — Мой голос эхом отскакивает от стен, и я кричу снова, пока горло не начинает гореть. — Сюда! Пожалуйста!

Свет становится ярче, голоса ближе, и я слышу, как камни отодвигают, как кто-то зовёт по-турецки, по-английски: «Есть кто живой?» Я кричу в ответ, не переставая, пока не вижу фигуры, их фонари ослепляют, и я щурюсь, но не отпускаю руку Артёма.

— Здесь! — кричу я. — Он ранен, ему нужна помощь, скорее!

Спасатели подходят ближе, я вижу, как они оценивают ситуацию, как один из них кричит что-то в рацию. Они подбираются к нам, отодвигая обломки, и я цепляюсь за Артёма, пока кто-то не кладёт руку мне на плечо.

— Девушка, мы заберём его, — говорит мужчина с сильным акцентом — Отпустите его руку, мы поможем.

Киваю, но пальцы не слушаются, я не могу разжать их.

Спасатели осторожно поднимают Артёма, его тело кажется таким хрупким, таким неподвижным. Вижу, как они проверяют его пульс, как один из них качает головой, и моё сердце падает.

Я молюсь, молюсь так, как никогда в жизни, без слов, без мыслей, только с одним отчаянным желанием: чтобы он жил. «Пожалуйста, — шепчу я про себя, — пожалуйста, пусть он выживет. Он должен жить. Он не может уйти».

Они закрепляют его на носилках, кровь всё ещё сочится из его бедра, и я вижу, как они торопятся, как их движения становятся резче, когда они понимают, сколько у него времени. Я хочу бежать за ними, но чьи-то руки держат меня, тянут назад.

— Нет! — кричу, вырываясь, мои ноги скользят по пыльному полу. — Пустите! Я должна быть с ним! Артём! — Мой голос срывается, и я бьюсь, как птица в клетке, пока спасатель не обхватывает меня крепче.

— Ему помогут. — говорит он. — Вам тоже нужна помощь. Идёмте.

Я вижу, как носилки с Артёмом исчезают в туннеле света, как его бледное лицо растворяется в пыли и тенях. Мои колени подгибаются, и я падаю, но меня подхватывают, уводят, а я всё ещё кричу его имя, будто могу докричаться до него, будто мой голос может удержать его в этом мире. Слёзы текут по моему лицу, смешиваясь с пылью, и я шепчу, молюсь, умоляю: «Живи, Артём. Пожалуйста, живи».

Солнце бьёт в глаза.

Меня кладут на носилки, и я сама не понимаю, почему сопротивляюсь. Мне же больно. Мне очень больно.

— Где он? — шепчу, задыхаясь. — Где Артём?

Мужчина, который нёс меня, что-то говорит на турецком девушке в белом халате. Она кивает, её движения быстрые, деловые, и я вижу, как она набирает шприц. «Они хотят усыпить меня?» — мысль бьёт, как молния, и паника захлёстывает снова.

— Скажите, пожалуйста, — хриплю, хватая мужчину за рукав. Он говорил со мной по-русски, я знаю, он понимает. — Только скажите, он жив? Он будет жить?

Он смотрит на меня какое то время и наконец кивает.Потом говорит что-то в рацию. Ответ приходит быстро.

— За его жизнь борются, — говорит тихо, и его слова — как тонкая нить надежды, за которую я цепляюсь.

Хочу спросить ещё, хочу кричать, но резкая боль пронзает плечо — укол. И мир начинает плыть.

Настоящее время. 30 декабря

Открываю глаза, и мир кажется размытым. Свет режет, словно скальпель, и я щурюсь, пытаясь понять, где я. Лампы гудят тихо, но назойливо, как мухи. Запах — резкий, стерильный, с ноткой хлорки, которая въедается в ноздри. Больница. Но это не палатка в Южном Судане, не потрёпанный брезент, не гул генераторов и крики на арабском. Это что-то другое. Где я, чёрт возьми?

Пытаюсь вспомнить. Операция. Двое суток без сна, без еды, только кофе, который Лиза совала мне в руки. Девочка, лет десяти, с раздавленной ногой — обломки стены, кровь, её глаза, полные страха, но живые, цепкие. Я боролся за неё, пока сердце не начало колотиться в висках, а руки не дрожали от усталости. Помню, как закончил, как Лиза хлопнула меня по плечу и сказала: «Ты сделал это, Волков». А потом… жар. Липкий, обволакивающий, как будто кто-то поджёг меня изнутри. А потом… что?

Я моргаю, пытаясь сфокусировать взгляд. Трубки тянутся от моей руки к капельнице, стоящей у кровати. Пульс стучит в ушах. Пытаюсь пошевелиться, но тело словно налито свинцом. Что со мной?

Я поворачиваю голову, и тут чувствую давление. Чья-то рука сжимает мою. Тёплая, мягкая. Я медленно скольжу взглядом вниз и вижу её. Елена. Она сидит на стуле, привалившись головой к краю кровати, её тёмные волосы рассыпались по простыне. Её рука держит мою, пальцы переплетены с моими. Мое сердце сжимается, и я невольно улыбаюсь, несмотря на слабость, несмотря на боль, которая начинает проступать в теле.

Она шевелится, словно почувствовав мой взгляд, и медленно поднимает голову. Её зелёные глаза, усталые, но яркие, встречаются с моими. Она замирает на секунду, а потом вскакивает на ноги, чуть не опрокинув стул.

— Артём! — её голос дрожит, полный страха и облегчения. — Как ты?

Я хочу ответить, но горло сухое, как пустыня. Вместо этого я хриплю, пытаясь улыбнуться шире:

— Я умер?

Её лицо меняется — страх сменяется возмущением, и она наклоняется ближе, её глаза сверкают.

— Если бы ты умер, я бы тебя убила.

Я пытаюсь рассмеяться, но выходит только кашель. Боль простреливает грудь, и я морщусь. Елена тут же хватает стакан воды со столика, подносит к моим губам. Её руки дрожат, но она старается держаться. Делаю глоток, холодная вода обжигает горло, и я наконец могу говорить.

— Где я?

— В Москве — говорит она тихо, садясь обратно, но не отпуская мою руку. — Перевезли сюда четыре дня назад. Инфекция… какая-то тропическая лихорадка. Врачи сказали, ты был на грани. — Её голос срывается, и она отводит взгляд, сжимая губы.

Я смотрю на неё, и в груди что-то сжимается. Её лицо бледное, под глазами тёмные круги, но она здесь. Она держит мою руку. Воспоминания о Кахраманмараше всплывают, как обломки: её голос, её тепло, её упрямство, которое не дало мне отключиться в том подвале. И вот она снова здесь, как будто судьба не может нас разлучить.

— Ты… приехала за мной?

— Дурак. Думаешь, я бы тебя отпустила? После всего?

Я сжимаю её руку.

— Лен… — начинаю, но она перебивает, наклоняясь ближе.

— Молчи. Ты должен жить. Я не для того тебя вытаскивала из того подвала, чтобы ты вот так… — Она замолкает, сглатывая, и я вижу, как её губы дрожат.

Я хочу сказать ей всё — как она снилась мне в лихорадочном бреду, как её лицо держало меня, когда я думал, что не выкарабкаюсь. Но вместо этого я просто смотрю на неё, на её острые скулы, на её зелёные глаза, которые горят, как тогда, в темноте.

— Я не собираюсь умирать, — хриплю и уголок моего рта дёргается в улыбке. — Слишком упрямый. И… я обещал тебе кое-что.

Её брови взлетают, и я вижу, как она краснеет, но не отводит взгляд.

— Ты невыносим, Волков. Сначала поправишься. А потом… посмотрим.

Я улыбаюсь шире, хотя это отнимает силы. Она здесь. Я жив. И, чёрт возьми, я сделаю всё, чтобы выполнить то обещание.

— Еще думаешь?

— Еще думаю.

31 декабря. Москва

Лежу на больничной койке, и свет в палате кажется слишком ярким, несмотря на то, что за окном уже темнеет. Москва засыпает под снегом, и где-то там, за этими белыми стенами, люди готовятся к Новому году — шампанское, гирлянды, смех. А я здесь, с трубкой капельницы в руке, но живой. Чёрт возьми, живой. «Вам повезло, Артём Сергеевич. Очень повезло». — качает головой доктор, поправляя очки. Он говорил о лихорадке, о том, как инфекция чуть не сожрала меня изнутри, о том, как вовремя меня эвакуировали из Южного Судана. Но я не слушаю его, не совсем. Мои глаза прикованы к ней — к Лене, которая стоит у окна, скрестив руки на груди, её тёмные волосы падают на плечи, а зелёные глаза смотрят куда-то в заснеженную ночь.