Дверь операционной с хлопком открывается, и я вздрагиваю, открывая глаза. Максим входит, в зелёном хирургическом костюме, маске и шапочке, но его голубые глаза над маской искрятся той же насмешливой энергией, что всегда. Он останавливается, упирает руки в бока и оглядывает комнату, как будто это его личная сцена.

— Ну что, Елена, готова стать звездой нашей операционной? — говорит он, и его голос, даже через маску, звучит с лёгкой насмешкой, но доброй, почти дружеской. — Не волнуйся, я сегодня в ударе. Даже кофе успел выпить, так что руки не дрожат.

Я невольно фыркаю, хотя страх всё ещё сжимает горло. Его лёгкость, его шутки — они как спасательный круг, вытаскивают меня из паники, пусть и на секунду. Я хочу ответить что-то остроумное, но губы дрожат, и выходит только слабое:

— Постарайтесь не напортачить, ладно?

Он смеётся, коротко и звонко, и его глаза прищуриваются.

— Обижаешь, Морозова, — говорит он, подмигивая. — Я, между прочим, мастер своего дела. А теперь расслабься, пока я тут готовлю свой шедевр.

Он отходит к столику с инструментами, перебрасываясь парой слов с медсестрой, и я чувствую, как его энергия немного успокаивает меня, хотя страх всё ещё грызёт изнутри. Я сжимаю простыню, пытаясь сосредоточиться на дыхании, но мысли путаются, возвращаясь к тому, что ждёт меня после. Смогу ли я? Изменится ли что-то? Или я останусь такой же — сломанной?

Дверь открывается снова, и моё сердце пропускает удар. Артём. Он входит, тоже в хирургическом костюме, высокий, с той же уверенной осанкой, но его движения медленнее, чем у Максима, будто он несёт что-то тяжёлое. Его глаза, серые, как петербургское небо перед грозой, находят мои, и я замираю. В них нет холодной отстранённости, как в тот первый день в приёмном покое. Есть что-то тёплое, почти осязаемое, и я чувствую, как жар поднимается к щекам, несмотря на холод операционной.

Он подходит, его шаги мягкие, но решительные, и наклоняется ко мне, так близко, что я чувствую тепло его дыхания через маску. Его глаза не отрываются от моих, и я вижу в них что-то, от чего моё сердце бьётся ещё быстрее — не страх, не жалость, а что-то личное, интимное, как будто он видит меня всю, до самого дна.

— Елена, — шепчет он, его голос низкий, хрипловатый, предназначенный только для меня, и он наклоняется ещё ближе, так что он почти касается моего уха. — После этого я хочу почувствовать, как твоя киска дрожит под моими пальцами, когда ты наконец-то ощутишь всё, что я могу с тобой сделать. Мне остаться тут или уйти?

Я замираю, его слова бьют, как разряд, и жар заливает меня от макушки до кончиков пальцев. Мои щёки горят, дыхание сбивается, и я чувствую, как моё тело, несмотря на страх, отзывается на его голос, на его близость. Это пошло, дерзко, но в его тоне нет насмешки — только желание, которое обжигает, как огонь. Я сглатываю, пытаясь найти голос, и шепчу, так тихо, что только он может услышать:

— Нет… останься.

Он отстраняется чуть-чуть, и я вижу, как уголки его глаз прищуриваются — он улыбается под маской, и эта улыбка обещает больше, чем я готова осознать. Он наклоняется снова, его голос становится ещё ниже, почти рычащим:

— Хорошо. Тогда, когда ты проснёшься, я буду рядом, а когда поправишься, покажу тебе, каково это — чувствовать.

Я ахаю, тихо, почти неслышно, и жар в груди становится невыносимым. Его слова — они как обещание, как вызов, и я не знаю, хочу ли я кричать от страха или от того, что его голос делает со мной. Мои пальцы сжимают простыню сильнее, и я не могу отвести взгляд от его глаз, которые смотрят на меня с такой интенсивностью, что кажется, он уже сейчас раздевает меня взглядом.

Артём отстраняется, но его взгляд задерживается на мне ещё на секунду, прежде чем он отходит к Максиму, и я слышу, как они тихо переговариваются, но слов не разбираю. Медсестра наклоняется ко мне, её голос мягкий:

— Сейчас введём анестезию, Елена. Считай до десяти, хорошо?

Я киваю, но мой взгляд всё ещё прикован к Артёму. Я закрываю глаза, чувствуя, как холодная жидкость течёт по венам, и начинаю считать.

— Раз… два…

Мир плывёт, голоса затихают, но последнее, что я ощущаю, — это жар его слов, как обещание, которое я несу с собой в темноту.

18 сентября 2021 года

Холодная стена из обломков, холодит кожу и каждый вдох — как нож, вонзающийся в бок. Арматура, пробившая моё бедро, пульсирует болью, но хуже всего — рана в боку. Я чувствую, как кровь сочится под пальцами, тёплая и липкая, несмотря на то, что я прижимаю руку к рубашке, пытаясь остановить её. Пять часов. Может, меньше. Я знаю это не как человек, а как хирург — холодно, трезво, без иллюзий. Моя жизнь утекает с каждой каплей, но я не могу позволить себе думать об этом. Не сейчас. Не когда она сидит рядом, её нога сломана, а глаза полны страха, который она пытается спрятать за упрямством. Она жива. И я сделаю всё, чтобы она осталась живой, даже если это будет последнее, что я сделаю.

— Артём, — её голос дрожит, разрезая тишину, как лезвие. — Где мы вообще?

Я кашляю, и боль в боку вспыхивает, как молния. Я стискиваю зубы, чтобы не застонать, и заставляю себя говорить ровно, как будто это обычный день в операционной.

— В подвале больницы. Мы здесь хранили еду, воду, медикаменты. Прохладно, так что не всё так плохо. Мы могли оказаться под кучей бетона без воздуха. А тут… тут у нас есть шанс.

Она смотрит на меня, и её зелёные глаза блестят в тусклом свете, пробивающемся сверху. Пыль оседает на её щеках, смешиваясь с грязью и кровью, и я вижу, как её дыхание учащается. Она сжимает кулаки, и я знаю, что паника уже вцепилась в неё, как зверь.

— Шанс? — её голос срывается, становится выше, почти истеричным. — Артём, мы под землёй! Потолок может рухнуть, мы истекаем кровью, никто не знает, где мы! Какой, к чёрту, шанс?

Её слова бьют, но я не позволяю себе дрогнуть. Я наклоняюсь чуть ближе, насколько позволяет боль, и ловлю её взгляд. Мои глаза, наверное, выглядят так же тускло, как этот подвал, но я вкладываю в них всю силу, что у меня осталась.

— Как тебя зовут?

— Лена — отвечает тихо всхлипывая.

—Лен, — говорю, и мой голос твёрдый, несмотря на то, что каждый слог даётся с трудом. — Послушай меня. Ты не умрёшь здесь. Я не позволю. Мы выберемся. Но тебе нужно держать себя в руках. Паника убьёт нас быстрее, чем этот бетон. Дыши. Со мной. Вдох. Выдох.

Она смотрит на меня, её губы дрожат, но она кивает, делает глубокий вдох, потом ещё один. Я вижу, как её плечи опускаются, как паника отступает, хотя страх всё ещё цепляется за её глаза. Она сильная. Сильнее, чем думает.

— Хорошо, — шепчет она, и её голос всё ещё дрожит, но уже не ломается. — Что… что нам делать?

Я откидываюсь назад, и смотрю на её ногу. Опухоль становится хуже, кожа багровая, натянутая, как барабан. Давление в тканях растёт, и если его не сбросить, она потеряет ногу. Или хуже. Я знаю, что здесь есть инструменты — подвал использовался как склад. Скальпели, жгуты, бинты — всё это где-то рядом. Но я не могу двигаться. Арматура в моём бедре держит меня, как якорь, а рана в боку… я знаю, что она глубокая. Слишком глубокая. Я не доберусь до инструментов. Но она сможет.

— Лен, — говорю я, и мой голос становится тише, но твёрже. — Здесь есть всё, что нужно, чтобы сбросить давление в твоей ноге. Скальпели, жгуты, антисептик. Я не могу их найти — не могу двигаться. Но ты можешь. Тебе нужно.

Её глаза расширяются, и я вижу, как страх снова вспыхивает, но она сжимает губы и кивает. Она не спорит, не кричит, хотя я знаю, как ей страшно, как больно.

— Что искать? — спрашивает она, и её голос дрожит, но она старается держать его ровным.

Я кашляю, и боль в боку заставляет меня зажмуриться на секунду. Я заставляю себя открыть глаза, сосредоточиться на ней.

— Коробки, — говорю я. — Металлические или пластиковые, с красным крестом или надписью «медикаменты». Ищи скальпель — маленький, в стерильной упаковке. Жгут — резиновый, вроде толстого шнура. Бинты, антисептик — бутылка с прозрачной жидкостью или спрей. Обезболивающее — ампулы или таблетки, что угодно. И фонарик, если найдёшь. Он нам нужен.