Я замираю, чувствуя, как его дыхание касается моей кожи, как его тепло обволакивает меня, и моё сердце колотится так, будто хочет вырваться из груди.

— Я не чистила зубы, — выдавливаю дрожащим голосом, и мои щёки вспыхивают от неловкости.

Господи, Лена, серьёзно? Это всё, что ты можешь сказать?

Артём усмехается, и его глаза блестят, как у мальчишки, который только что поймал меня на чём-то смешном. Он чуть отстраняется, но его рука всё ещё в моих волосах, пальцы слегка теребят прядь, и я чувствую, как мурашки бегут по спине.

— Это многое меняет, Мышонок.

Он отпускает мои волосы, но его взгляд не отрывается от моего лица, и я вижу, как уголки его губ дрожат, сдерживая улыбку.

— Расскажешь что было три года назад?

Я молча киваю.

— А ты, о чем думал последние два года.

— Договорились.

Настоящее время. 25 января. Санкт-Петербург

Валяюсь на своём диване и пялюсь в телек, где очередной сериал про врачей доводит меня до нервного тика. Какой-то доктор с причёской, будто он только что из барбершопа, делает разрез, держа скальпель, как вилку для салата. Медсестра рядом томно вздыхает, подавая ему инструменты, будто они снимают не операцию, а рекламу духов. "Скальпель!" — орёт он, и я не выдерживаю.

— Да вы издеваетесь? — рычу, швыряя пульт в подушку. — Это что, в мединституте теперь учат резать, как картошку на даче? Хоть бы с хирургом поговорили, прежде чем снимать этот цирк!

Вырубаю телек и тру виски, пытаясь прогнать раздражение. Последние пару недель я как зомби в этой квартире. После того, как мы с Леной выложили друг другу всё — про подвал, про дядю Игоря, про её расследование, про мои кошмары, — стало легче. Будто кто-то вытащил ржавый гвоздь из груди. Но легче — не значит, что я в порядке.

Лена ушла в тот же вечер, оставив меня одного в этой чёртовой хоромине, где каждый угол пахнет её цитрусовым шампунем.

Она заходит почти каждый вечер, готовит ужин, суетится на кухне, а я сижу, как придурок, и пялюсь на неё, будто она восьмое чудо света. Её тёмные волосы, которые она вечно заправляет за ухо, её хмурый взгляд, когда она пытается порезать лук ровно, её смех, когда я подкалываю её за то, что она опять пересолила суп, — это всё как доза, от которой не могу отказаться.

Я, конечно, мог бы и сам мог приготовить, но, чёрт возьми, как я могу упустить шанс смотреть, как она орудует на моей кухне, будто это её сцена?

Но вот в чём засада: каждый раз после ужина она уходит.

Один раз я всё-таки её поймал — поцеловал, и, господи, чуть не затащил в спальню.

Её губы, её дыхание, её пальцы, вцепившиеся в мою футболку, — я был готов разнести стены. Но эта женщина, эта невыносимая женщина, оттолкнула меня с этой своей улыбкой: "Волков, держи себя в руках". И улетела, как бабочка, оставив меня с… ну, скажем, с явным напряжением в штанах.

Я начинаю думать, что со мной что-то не так.

Как, ну как можно бросить мужика в таком состоянии?

Я же вижу, что она сама хочет — её щёки горят, глаза блестят, но нет, она разворачивается и уходит, будто я какой-то школьник, а не мужик, который знает, чего хочет.

Она подрывает всё моё мужское эго одним взглядом! Я уже начинаю подозревать, что она специально меня мучает, наслаждается этим, как кошка, которая играет с мышью.

И, чёрт возьми, я готов быть этой мышью, лишь бы она не останавливалась.

Пробовал отвлечься. Даже брал книгу — какой-то триллер, который Лена оставила на журнальном столике. Прочитал три страницы и бросил. Скучно, да и мысли всё равно лезут к ней.

Пытался смотреть эти идиотские сериалы, но там всё так тупо, что я только злюсь. Даже статьи по хирургии, которые обычно затягивают, как чёрная дыра, не спасают — я читаю строчку, а перед глазами её лицо, её зелёные глаза, её голос, когда она называет меня "Волков" с этой своей насмешкой.

Сегодня Лена написала, что не придёт.

Её родители приехали в Питер, и она будет с ними. Я, конечно, понимаю, но всё равно сижу, как пришибленный, заказав доставку.

Пялюсь в телек, где идёт какой-то дебильный ситком, где все ржут над шутками, которые не смешные. Звонок в дверь выдергивает меня из этого уныния. Я встаю, потирая шею, и иду открывать, думая, что это курьер. Но на пороге — Макс.

— Здорово, братан, — ухмыляется он. Волосы торчат во все стороны, голубые глаза блестят, будто он уже где-то приложился к бутылке. — Жив-здоров?

— Пока не сдох, — бурчу, пропуская его внутрь. Только сейчас замечаю, что он держит бутылку виски.

О, это уже любопытно.

— Мне нужен совет, друг, — говорит он, не теряя времени, и топает на кухню. Хватает два бокала из шкафа, ставит их на столешницу и начинает разливать виски с таким видом, будто мы сейчас будем решать судьбу мира. — Готов слушать?

Плюхаюсь на стул за барной стойкой, глядя на него с лёгким подозрением.

Макс — тот ещё балабол, но советы он обычно раздаёт, а не просит. А тут он какой-то… дёрганый. Постукивает пальцами по бокалу, будто не знает, с чего начать.

— Ну, давай, выкладывай, — говорю, беря бокал и делая глоток. Виски жжёт горло, но это приятное тепло, которое хоть немного глушит мысли о Лене. — Что за беда? Пациент сложный или в ординаторской кофе опять спёрли?

Он хмыкает, проводит рукой по волосам, отчего они становятся ещё более лохматыми.

— Хуже, — вздыхает он. — Влюбился я, Артём. Как пацан сопливый. А эта рыжая бестия держит меня за шкирку, как котёнка, и это бесит до чёртиков. Я уже и цветы, и ужины, и комплименты — всё, что в арсенале, а она только фыркает и нос воротит, будто я ей в подмётки не гожусь.

Я чуть не поперхнулся виски. Рыжая бестия? Мозг тут же выдаёт картинку: Аня.

Я видел её, когда валялся в больнице. Рыжая, с зелёными глазами, которые смотрят так, будто она уже знает все твои слабости и готова тебя ими ткнуть. Симпатичная, но с таким характером, что, похоже, может вывести из себя даже святого.

— Погоди, — говорю, ставя бокал на стол и прищуриваясь. — Ты про Аню, что ли? Подругу Лены?

Макс кивает, и его лицо становится таким несчастным, что я чуть не ржу.

— Она самая, — стонет он, делая большой глоток. — Эта её ухмылка, этот её взгляд — я как идиот, Артём. Пытался её на каток затащить, думал, романтика, всё такое. А она мне: "Максим, я не люблю мёрзнуть, иди катайся с кем-нибудь другим". И ушла пить глинтвейн с какой-то подругой! Я уже не знаю, что делать. Она то подкалывает, то вообще делает вид, что я пустое место.

Я хмыкаю, откидываясь на спинку стула. Ситуация до боли знакомая. Я делаю ещё глоток.

— Ну, брат, раньше я бы, может, и выдал тебе какой-нибудь совет. Но сейчас я сам в такой же жопе.

Макс вскидывает голову, его глаза округляются, как будто я только что признался, что угнал танк.

— Серьёзно? А Ленка-то что? Я думал у вас уже все, дело близится к свадьбе.

Я криво ухмыляюсь, крутя бокал в руке.

— Она меня добивает, Макс, — говорю я, качая головой. — Я начинаю думать, что со мной что-то не так. На стены уже лезу, а она...

Макс ржёт, чуть не разливая виски, и хлопает ладонью по столу.

— Ох, Артём, мы с тобой в одном болоте! — говорит он, отсмеявшись. — Эти бабы — они как будто сговорились! Аня тоже — то подмигнёт, то подколет, а потом делает вид, что я ей сто лет не нужен. Я уже начинаю подозревать, что она просто развлекается, глядя, как я бегаю за ней, как щенок.

— Может, они просто садистки, — ухмыляюсь, поднимая бокал. — Любят смотреть, как мы корчимся.

— Точно, — кивает Макс, чокаясь со мной. — С Новым годом — полным сил и синергии! За наших мучительниц, брат. И дай бог нам сил, с ними справится.

Мы смеемся и продолжаем травить байки. Макс рассказывает, как пытался впечатлить Аню, подарив ей билеты на какой-то модный концерт, а она сказала, что не любит толпу, и ушла смотреть сериалы с кошкой. Я рассказываю, как Лена чуть не подожгла мою кухню, пытаясь сделать пасту, и как я всё равно не мог отвести от неё взгляд, даже когда она орала на сковородку, будто та её лично оскорбила.