— Знаешь, — говорит Макс, когда виски в бутылке почти кончился, — может, мы с тобой просто лохи. Нормальный мужик бы плюнул и нашёл кого попроще. Без этих их игр.

— Может, — хмыкаю, но мы оба знаем, что это брехня. Ни он, ни я не плюнем.

— Слушай, Артём, а ведь есть идея! У меня же домик за городом. Ну, помнишь, тот, что я от деда унаследовал? Баня там, бассейн, джакузи — всё как в лучших домах. Может, рванём туда? Пригласим наших мучительниц, а? У меня через неделю отпуск, а ты и так на больничном, всё равно дома киснешь. Заберём Лену с Аней, закинем в машину, пока они не успели придумать отмазки, и устроим выезд на природу. Глядишь, в бане или в джакузи они подобреют.

Я хмыкаю, представляя Лену в джакузи. Чёрт, да я бы сам себя в бане запер, лишь бы она туда пошла. Но потом вспоминаю, как она ускользает каждый раз, как я пытаюсь её удержать, и качаю головой.

— Бери выше, брат, — говорю я, ухмыляясь. — Лена скорее меня в этом джакузи утопит, чем согласится туда лезть. А Аня твоя, судя по всему, вообще тебе каток в лицо запустит, если ты её туда потащишь.

Макс ржёт, откидываясь на спинку стула, и его смех такой заразительный, что я не могу не улыбнуться.

— Ну и пусть! — говорит он, размахивая бокалом. — Утопят — так хоть весело будет! Слушай, Тём, я серьёзно. Давай попробуем. Смотри, за городом, в тепле, с вином, с шашлыками — они же не железные. Растают, как мороженое на солнце. А если нет, то хоть напьёмся в хорошей компании, а не вот так, как два лоха, на твоей кухне.

Я прищуриваюсь, обдумывая.

— Ладно. Давай попробуем. Но если они нас там прикончат, я запишу в завещании, что это была твоя идея.

— Договорились! Я займусь Аней, ты — Леной. Уломаем их, как пить дать.— задумывается — А вообще то нет. Давай ты поговоришь со своей и пусть она берет с собой Аньку, а про меня ни слова.

— И как ты себе это представляешь?

— Нормально представляю. Серьезно брат, если сам спрошу, ответ будет один «Нет». А Ленка адекватная девчонка, тебя послушает.

Мы ещё какое-то время болтаем, строим планы, как заманить девчонок в этот загородный рай. Макс, разошедшись, начинает расписывать, как он уже видит Аню в бане, с её рыжими волосами, которые, по его словам, «будут гореть, как огонь, в этом пару». Я подкалываю его, что он скорее сам сгорит, чем она на него посмотрит, а он в ответ обещает, что если Лена опять меня отшёт, то он лично напоит меня до беспамятства, чтобы я забыл своё горе. Виски течёт рекой, и к концу бутылки мы уже не просто ржём, а орём, вспоминая, как однажды в ординаторской разлили кофе на важные документы и пытались их сушить феном, пока не спалили розетку.

— Слушай, — говорит Макс, когда смех стихает, а его глаза уже стеклянные от виски. — Мы же не совсем пропащие, а? Ну, в смысле, мы с тобой — нормальные мужики, да? Хирурги, блин, жизни спасаем, квартиры у нас, тачки, всё как надо. Чего им еще нужно?

Я хмыкаю, чувствуя, как виски делает мои мысли мутными, но смешными.

— Помимо, всего тобой сказанного, что у тебя есть грешки, что у меня. Может они боятся обжечься?

— И не поспоришь брат.

Макс хлопает меня по плечу, чуть не промахнувшись.

— Непреодолимое желание есть, написать ей. Что делать?

— Не писать — язык уже не слушается.

— Поздно — отвечает тот и я поднимаю голву, видя как он держит телефон в руках.

— Тебе кранты — бурчу и встаю, направляясь в ванную.

— Как пить дать.

Настоящее время. 25 января. Санкт-Петербург

Мы стоим в дверях квартиры Артёма, скрестив руки на груди, как две строгие училки на родительском собрании, и пялимся на этот цирк с двумя пьяными идиотами. Аня слева от меня, её рыжие волосы торчат из-под шапки, как языки пламени, а губы кривятся в той ухмылке, которая значит: "Я знала, что так будет".

Час назад, когда Ане пришло то сообщение от Макса — "Ты рыжая бестия и... единственная, кто может меня спасти. Я тут с Артёмом виски глушим, как два лузера, и строим планы, как тебя уломать. Приезжай, а?

— Я ему такое «спасение» устрою.

И вот мы здесь, в этой роскошной хоромине с видом на Неву, а перед нами — сплошной бардак.

Артём и Макс развалились на диване, который выглядит так, будто его только что переехал грузовик. Артём, чёрт его дери — с гитарой на коленях (откуда она взялась, этот дом — сплошные сюрпризы?), пытается выдать "Звезду по имени Солнце", но струны не слушаются, и выходит что-то среднее между кошачьим воем и похоронным маршем.

Макс рядом орёт в подпевку, размахивая бутылкой пива, как дирижёрской палочкой. Пиво плещется через край, оставляя мокрые пятна на ковре, и Макс хохочет так, что аж краснеет, хлопая Артёма по плечу. Тот спотыкается в аккорде, гитара взвизгивает, и они оба валятся в кучу, как два щенка, которые переигрались.

— Ну и что вы тут устроили? — наконец говорит Аня, качая головой. Её голос режет тишину, как лезвие.

Макс замирает с бутылкой на весу, моргает, будто пытается сфокусироваться на реальности. Артём медленно поднимает голову; гитара со скрипом сползает с его колен и едва не падает на пол.

— Ань… — тянет Макс, растягивая гласные. — Мы… мы страдаем.

— Страдаете? — переспрашиваю я, приподнимая бровь. — Выглядит скорее как «развлекаемся, пока мир горит».

Артём пытается сесть прямо, но теряет равновесие и снова валится на бок, цепляясь за подлокотник.

— Ну… в общем, да, — бормочет он, неловко поправляя гитару. — Страдаем. От одиночества. От бессмысленности бытия. И из‑за вас.

— Вот так новость, — усмехаюсь я, — И как это мы умудрились стать причиной вашего экзистенциального кризиса?

Аня лишь закатывает глаза, но в её взгляде уже нет прежней строгости — скорее усталое понимание.

— Хватит, Ань, бери своего, а я… В общем, всем спать, — продолжаю, делая шаг к дивану и приподнимая бровь. — Или вы собираетесь и дальше изображать из себя философов‑алкоголиков?

Макс пытается что‑то возразить, но вместо этого лишь икает и хватается за подлокотник, чтобы не свалиться.

— Мы… мы не алкоголики. Мы… поэты. В душе.

Артём кивает, словно это самое логичное объяснение на свете.

— Поэты. Только вдохновение приходит… в нестандартное время.

Аня наконец подходит к Максу, хватает его за рукав и тянет вверх.

— Вдохновение придёт завтра. А сейчас — спать. И желательно не на этом диване, который вы превратили в поле боя.

Макс сопротивляется, но скорее для вида.

— Но мы же… хотели поговорить. О важном. О жизни. О звёздах…

— О звёздах поговорим завтра, — отрезает Аня. — Когда ты будешь в состоянии связать два слова.

Я тем временем подхожу к Артёму, протягиваю ему руку.

— Давай, философ, поднимайся. Помогу добраться до постели.

Артём смотрит на мою руку, потом на меня, потом снова на руку. Наконец, с трудом опираясь, встаёт, чуть покачиваясь

Аня уже тащит Макса к двери, тот что‑то бубнит про «незаконченное дело» и «ещё один аккорд», но она не обращает внимания.

— Завтра, Макс. Всё завтра.

Мы с Артёмом медленно движемся в сторону спальни. Он то и дело спотыкается, но упорно держится на ногах.

— Знаешь, — вдруг говорит он, когда мы почти доходим до двери, — может, это и к лучшему. Что вы пришли.

— Почему?

— Потому что… — он замолкает, будто подбирая слова. — Потому что когда ты здесь, всё как‑то… осмысленнее.

Я останавливаюсь, смотрю на него. В его глазах — ни капли притворства. Только усталость и странная, почти детская искренность.

— Ладно, — говорю я, слегка толкая его в плечо. — Сначала спать. Потом будем разбираться с осмысленностью.

Он кивает, улыбается — криво, но искренне — и наконец переступает порог спальни.

Я сижу на краю кровати, подтянув колени к груди, и смотрю на него. Артём спит беспокойно — даже во сне он не может расслабиться полностью. Его брови хмурятся, губы сжимаются в тонкую линию, а рука, закинутая за голову, то и дело подрагивает, будто он пытается отмахнуться от невидимого противника. Комната залита мягким утренним светом, который пробивается сквозь шторы, окрашивая всё в бледно-серые тона — типичный питерский январь, где солнце кажется скорее воспоминанием, чем реальностью. Я не спала почти всю ночь. После того, как уложила его (с немалым трудом, потому что он бормотал что-то про "ещё один аккорд" и пытался обнять подушку, приняв её за гитару), я просто лежала рядом, слушая его дыхание. Оно было тяжёлым, прерывистым, как будто даже во сне он бежит от чего-то.