— Серьезно, ты бы видел свое лицо — на этот раз смеется она.

Макс хмыкает, вставая со стула и потягиваясь, как кот.

— Ну всё, голубки, — говорит он, подмигивая Ане. — Пойдём, императрица, найдём шампанское. Новый год всё-таки, а эти двое, похоже, разберутся без нас.

Аня ухмыляется, встаёт и театрально поправляет волосы.

— Только если ты не нальёшь мне опять свой ликёр, — бросает она, но её глаза смеются. — Лен держи его, если еще раз пропадет, я лично его найду что бы оторвать голову.

Они выходят, их голоса затихают в коридоре, и мы с Еленой остаёмся одни.

— Лен, — говорю тихо, — Я не пропаду. Не снова. Обещаю.

Она наклоняется ближе и её улыбка — как свет в этой палате.

— Держи слово, Волков. Потому что я найду тебя. Везде.

И я знаю, что она не шутит.

25 сентября 2021 года. Турция

Я лежу в больничной палате, где всё слишком белое, слишком стерильное, слишком чужое. Игла в вене тянет кожу, но я уже привыкла к этому дискомфорту. Моя нога, закованная в гипс, лежит на подушке, и я стараюсь не смотреть на неё, потому что каждый взгляд напоминает мне, как близко я была к тому, чтобы её потерять. Врачи сказали, что Артём спас мне ногу. Его разрез, его точность, его упрямство, когда он не дал мне встать и уйти тогда, в подвале, — всё это удержало меня в одном куске. А теперь он сам в реанимации, подключённый к аппаратам, и я не знаю, услышу ли его голос снова.

Рядом сидят Александр и Виктор. Александр — мой брат, высокий, с тёмными глазами, которые сейчас кажутся ещё темнее от усталости и беспокойства. Он сидит, скрестив руки, и смотрит на меня так, будто я вот-вот развалюсь. Виктор сидит на другом стуле, небрежно закинув ногу на ногу, и его взгляд, как всегда, режет, как лезвие. Я уже трижды просила их уйти, кричала даже, когда силы были, но они не слушают. Никто из них не слушает.

— Лен, ты должна ехать домой, — говорит Александр, его голос мягкий, но с той властной ноткой, которую он всегда включает, когда хочет, чтобы я подчинилась. — Ты про оперирована, тебе нужно восстановление. Здесь ты только себя угробишь.

— Я не уеду, — цежу я сквозь зубы, глядя в потолок, чтобы не видеть его лица. — Не уеду, пока не увижу, что он в порядке.

— Он в реанимации, Елена, — вмешивается Виктор, и его голос, как всегда, пропитан ядом. — Ты думаешь, твоё сидение у его кровати что-то изменит? Ты едва ходишь, точнее, не ходишь — тебя возят. Это не героизм, это глупость.

Я поворачиваю голову, и мой взгляд, наверное, мог бы испепелить его, если бы я умела. Виктор сидит, откинувшись на спинку стула, его волосы слегка растрёпаны, а рубашка, как всегда, расстёгнута на верхнюю пуговицу. Он выглядит так, будто приехал сюда прямо из офиса, чтобы лишний раз напомнить мне, кто он такой. Я ненавижу его за это. Ненавижу, что он здесь, что он вообще посмел приехать.

— А ты какого чёрта здесь? Это ты меня сюда отправил, помнишь? Хотел большой репортаж? Вот он, твой репортаж — я в гипсе, а Артём... — я замолкаю, потому что горло сжимается.

Виктор наклоняется ближе, его глаза сужаются, и я вижу в них ту же холодную насмешку, что была тогда, в его кабинете.

— Елена, не начинай, — говорит он, и его тон почти ласковый, но я знаю, что это ложь. — Я приехал, потому что ты моя сотрудница. И, да, я чувствую ответственность. Но ты не в том состоянии, чтобы играть в спасительницу. Поехали домой. Я дам тебе отпуск.

— Вот спасибо — я почти смеюсь, но смех выходит горьким. — Ты отправил меня сюда, чтобы наказать, за то что я посмела тебя бросить. Наказал? Доволен? Я не поеду никуда, пока не увижу Артёма. Пока не буду знать, что он в порядке.

Александр вздыхает, проводит рукой по лицу. Он выглядит старше, чем обычно, — тёмные круги под глазами, щетина, которой он обычно не допускает. Он организовал мой перевод в эту больницу, одну из лучших в Турции, хотя, как сказал врач, нас бы и так сюда привезли — спасатели знали, куда везти пострадавших из Кахраманмараша. Но Александр не был бы собой, если бы не вмешался, не проконтролировал, не убедился, что всё под его контролем.

— Лен, послушай, — говорит он, и его голос становится мягче, почти умоляющим. — Я знаю, что он тебе важен. Я вижу, как ты к нему ходишь каждый день. Но ты сама едва держишься. Нога, операция, стресс — тебе нужно время. Ты не поможешь ему, если сама свалишься.

Я качаю головой, чувствуя, как слёзы жгут глаза. Я не могу. Не перед ними. Не перед Виктором, который смотрит на меня, как на сломанную игрушку, и не перед Александром, который, несмотря на всю свою заботу, никогда не поймёт, что значит сидеть в том подвале, держа руку человека, который, может быть, умирает ради тебя.

— Он спас меня Саш, — говорю я тихо, и мой голос дрожит, несмотря на все усилия. — Если бы не он, я бы... А теперь он там, подключённый к этим чёртовым трубкам, и я не могу просто уехать. Не могу.

Александр открывает рот, чтобы что-то сказать, но замолкает, потому что знает — спорить бесполезно. Виктор, однако, не молчит. Он наклоняется ещё ближе, и его голос становится тише, но от этого только острее.

— Елена, ты репортер, а не медсестра. Ты сделала свою работу. Теперь дай врачам делать их дело. Этот твой Артём — кто бы он там ни был, сам выбрал свой путь. Не делай из этого трагедию.

Я сжимаю кулаки так, что ногти впиваются в ладони. Хочу закричать, ударить его, но сил нет. Вместо этого я отворачиваюсь к окну, где солнце всё ещё слепит, и шепчу:

— Уйди. Просто уйди.

Он не двигается, и я чувствую его взгляд на своей спине, но потом слышу скрип стула — он встаёт. Александр тоже поднимается, его рука ложится мне на плечо.

— Лен, я еще приду, — говорит он тихо. — Но подумай. Пожалуйста.

Я не отвечаю. Дверь за ними закрывается, и я остаюсь одна. Наконец-то.

Я закрываю глаза, и передо мной — его лицо. Артём. Его серые глаза, его слабая улыбка, его голос.

Я должна увидеть его.

Должна быть рядом, как был рядом он.

Каждый день я езжу к нему. Медсестра, молодая девушка с усталыми глазами, везёт меня по коридорам, пахнущим антисептиком и чем-то металлическим. Я сижу, сжимая подлокотники, и смотрю на двери реанимации, за которыми он лежит. Они не пускают меня внутрь — говорят, что его состояние тяжёлое, что он всё ещё не пришёл в себя. Но я сижу у стеклянной стены, смотрю на тени за ней и говорю. Говорю, будто он может меня услышать.

— Знаешь, мой первый поцелуй был в шестнадцать, с мальчиком из соседнего двора. Его звали Дима, он был такой неуклюжий, и я потом неделю избегала его, потому что не знала, как себя вести.

Я рассказываю Артёму всё — о своей работе, о том, как я боялась, что не справлюсь, о том, как ненавидела себя за слабость. Я не знаю, слышит ли он, но я должна говорить. Должна верить, что он там, что он борется.

Прошла неделя с тех пор, как нас вытащили из-под завалов. Я просыпаюсь утром, и моё сердце сжимается от предчувствия. Сегодня я снова поеду к нему. Медсестра, уже знакомая, с тёмными волосами и усталой улыбкой, везёт меня по коридору. Я сжимаю подлокотники каталки, готовясь увидеть стеклянную стену, за которой он лежит. Но когда мы подъезжаем, я замираю. Его кровать пуста. Трубки, мониторы, всё отключено. Пустота бьёт, как пощёчина, и я чувствую, как кровь отливает от лица.

— Где он? — шепчу я, и мой голос дрожит. Медсестра останавливает каталку, её лицо становится растерянным.

— Я... я уточню, — говорит она, но её тон не внушает надежды. Она отходит к стойке, где другая медсестра, постарше, листает бумаги. Я слышу их приглушённый разговор, но не могу разобрать слов. Моя грудь сжимается, я не могу дышать. Где он? Он не мог... нет, он не мог умереть.

Медсестра возвращается, её лицо напряжённое.

— Его забрали вчера вечером, — говорит она тихо, избегая моего взгляда. — Я не знаю подробностей. Сказали, какой-то генерал приехал, военный. Они увезли его. Больше ничего не сообщили.