Она кивает, её лицо бледное, но глаза горят. Она опирается на руки, морщась от боли в ноге, и начинает ползти в темноту, туда, где куски света падают на груды обломков и коробок. Я смотрю, как её силуэт растворяется в полумраке, и чувствую, как что-то сжимается в груди. Она справится. Она должна.

Тишина давит, только её шорохи и редкие стоны от боли доносятся из темноты. Я прижимаю руку к боку сильнее, чувствуя, как кровь просачивается сквозь пальцы. Пять часов. Может, четыре. Я знаю, что не выберусь. Но она — она выберется. Я стискиваю зубы, чтобы не застонать, и шепчу, почти неслышно:

— Давай, Лена. Ты можешь.

Вдруг темнота взрывается светом — ярким, режущим глаза. Я щурюсь, а её голос, дрожащий, но полный облегчения, раздаётся из мрака:

— Артём! Я нашла фонарик! Три фонарика!

Я невольно улыбаюсь, несмотря на боль. Её голос — как глоток воздуха в этой могиле.

— Молодец, — говорю, и мой голос хрипит, но я вкладываю в него всё тепло, что могу. — Ты чертовски хороша. Один, оставь себе, остальные тащи сюда.

Она появляется из темноты, её лицо освещено лучом фонарика, который она держит в дрожащей руке. Пыль покрывает её волосы, её щёки, но её глаза блестят — не от слёз, а от упрямства. В другой руке она с сжимает два фонарика, бутылку воды и свёрток бинтов. Она подползает ближе, и я вижу, как её лицо меняется, когда она смотрит на меня — на арматуру в моей ноге, на кровь, которая пропитала мою рубашку.

— Вода, — говорит она, протягивая бутылку. — бинты и все осталное, как ты сказал. Но… — она замирает, её голос становится тише. — Обезболивающего нет. Я искала, Артём, правда искала, но его нет.

Я киваю, хотя она не видит, как моё лицо напрягается. Я знал, что обезболивающего нет. Оно закончилось ещё пару дней назад, когда мы выгребли последние запасы для пациентов наверху. Я не сказал ей, потому что не хотел, чтобы она запаниковала. Не хотел, чтобы она думала, что всё безнадёжно.

— Всё нормально, — говорю, стараясь, чтобы мой голос звучал уверенно. — Мы справимся без него. Ты нашла главное.

Она смотрит на меня, и её глаза сужаются, как будто она чувствует мою ложь. Но она не спорит. Вместо этого она подползает ближе, её пальцы дрожат, когда она кладёт фонарики и бинты рядом со мной.

— Что нужно тебе? Артём, скажи. Я найду.

Я вздыхаю, и этот вдох отзывается болью в боку, острой, как раскалённый металл. Я опускаю взгляд на свою рану — тёмное пятно на рубашке, которое становится больше с каждой минутой. Я знаю, что это. Разрыв селезёнки, может, печени. Внутреннее кровотечение. Без операционной, без оборудования, без команды — я не выкарабкаюсь. Но я не скажу ей этого. Не сейчас.

— Лен, — говорю я, и мой голос тише, чем я хочу. — Сосредоточься на себе. Я… я в порядке. Нам нужно сбросить давление в твоей ноге. Это важнее.

Она качает головой, её глаза блестят, и я вижу, как слёзы собираются в уголках, но она сжимает губы, не давая им пролиться.

— Не ври мне, — шепчет она, и её голос ломается. — Я вижу, Артём. Ты… ты выглядишь плохо. Скажи, что тебе нужно.

Я закрываю глаза на секунду, потому что её голос, её страх за меня — это слишком. Я не привык, чтобы кто-то смотрел на меня так, будто я не просто хирург, не просто машина для спасения жизней. Но я не могу позволить ей тратить силы на меня. Не когда её собственная жизнь висит на волоске.

— Лен, — говорю я, открывая глаза и глядя прямо на неё. — Нужно сбросить давление в твоей ноге. Это главное. Я… я продержусь. Обещаю.

Она смотрит на меня, и я вижу, как она борется с собой — хочет спорить, хочет кричать, но вместо этого кивает, луч фонарика дрожит в её руке, и я чувствую, как что-то внутри меня ломается. Я лгу ей. Но это единственный способ дать ей шанс.

— Будет больно, да? — её голос тихий, почти детский, и в нём столько страха, что моё сердце сжимается.

Я молчу, не в силах лгать ещё больше. Мои пальцы, липкие от собственной крови, сжимают край рубашки, прижатой к боку. Боль в моём теле — как раскалённый металл, но её страх бьёт сильнее. Я опускаю взгляд на её ногу, потом снова встречаюсь с её глазами.

— Очень, — говорю наконец, и мой голос хрипит, выдавая мою слабость. — Но ты справишься, Лен. Ты сильнее, чем думаешь.

Она сглатывает. Её глаза блестят — слёзы или пыль на ресницах, я не уверен. Я оглядываюсь, ищу что-то, что поможет ей пережить это. В куче обломков замечаю обрывок ткани — кусок бинта, не стерильного, но чистого. Я тянусь за ним, морщась от боли в боку, и сворачиваю его в плотный комок.

— Положи это в рот, — говорю, протягивая ей ткань. — Между зубов. Зажми крепко. Это поможет.

Она смотрит на меня, её глаза расширяются, но она берёт ткань дрожащими пальцами и послушно кладёт её в рот, стиснув зубы. Её взгляд не отрывается от моего, и я вижу, как она пытается собрать всю свою храбрость.

— Теперь положи ногу ближе ко мне. Как можно ближе. И не двигайся.

Она подчиняется, медленно, морщась от боли, вытягивая повреждённую ногу. Её джинсы разорваны, кожа вокруг раны натянута, багровая. Она дрожит — от холода подвала и от страха. Я беру два фонарика, которые она принесла, и кладу их на бетон, направив лучи так, чтобы они освещали её ногу. Свет режет глаза, высвечивая опухоль, синяки, запёкшуюся кровь. Нога выглядит хуже, чем я думал, и времени мало.

— Хорошо, — бормочу, больше для себя. Я беру бутылку с антисептиком, отвинчиваю крышку. Запах спирта режет нос. Я лью жидкость на свои руки, затем на её ногу, и она шипит сквозь ткань, её тело напрягается. — Потерпи, Лен. Это нужно.

Она кивает, её пальцы впиваются в бетон. Я беру скальпель, разрываю стерильную упаковку. Лезвие блестит в свете фонариков, холодное и острое. Мои руки действуют почти автоматически, несмотря на боль в боку. Но когда я подношу скальпель к её ноге, её рука хватает моё запястье. Хватка холодная, дрожащая, но крепкая, как будто она цепляется за жизнь.

— Артём, — шепчет она сквозь ткань, голос приглушённый, но полный ужаса. — Я… я не могу.

Я замираю, глядя в её глаза. В них страх, но под ним — решимость, которая заставила её ползти в темноте за фонариками. Я кладу свободную руку поверх её, сжимая её пальцы, и заставляю себя улыбнуться.

— Лен, — говорю я тихо, но твёрдо. — Ты можешь. Я здесь. Я не оставлю тебя. Доверься мне. Дыши.

Она смотрит на меня, её дыхание рваное, но она медленно разжимает пальцы. Её рука опускается, но я вижу, как она дрожит, как её тело напряжено. Я сжимаю её руку ещё раз, затем отпускаю и возвращаюсь к её ноге. Свет фонариков дрожит, отбрасывая тени на стены.

— Я начну, — говорю, стараясь звучать спокойнее, чем чувствую. — Считай в голове, если хочешь. Или думай о чём-то хорошем. Только не о боли.

Она кивает, её губы сжимают ткань так сильно, что побелели. Я делаю глубокий вдох, игнорируя боль в своём теле, и подношу скальпель к её ноге. Выбираю место чуть выше самой опухшей области, где фасция сдавливает мышцы. Лезвие касается кожи, и я слышу, как Елена ахает сквозь ткань. Я делаю первый надрез — быстрый, неглубокий, чтобы разрезать кожу. Кровь выступает сразу, тёмная и густая. Елена кричит — звук приглушён тканью, но острый, режущий, как нож. Её тело дёргается, но она не отстраняется, её пальцы скребут по бетону.

— Держись, Лен, — шепчу, не отрывая глаз от её ноги. Я продолжаю, расширяя разрез, добираясь до фасции. Кровь течёт сильнее, смешиваясь с антисептиком, и я слышу, как её крик становится громче, срываясь в сдавленный стон. Она бьётся в конвульсиях, её дыхание — как всхлипы, но она не просит остановиться. Я режу дальше, освобождая сдавленные ткани, чувствуя, как мышцы расслабляются. Её крики эхом отдаются в подвале, смешиваясь с моим тяжёлым дыханием и звуком капающей крови — моей и её.

— Почти всё.

Я делаю последний надрез, и давление спадает, мышцы под кожей расслабляются. Кровь течёт по её ноге, но это нормально — я сделал всё правильно. Я хватаю бинты, обматываю её ногу, стараясь не затягивать слишком сильно. Мои руки дрожат — от боли в моём теле, от её криков, которые всё ещё звучат в ушах.