Мы едем через город, и я вижу, как Кахраманмараш истекает ранами. Дома — расколотые, как орехи, с вырванными окнами и стенами. Люди сидят на обочинах, их лица пустые, будто жизнь вытекла из них вместе с их домами. Вдалеке дым — кто-то жжёт мусор, или, может, что-то горит само по себе. Я сжимаю ручку, но не пишу. Не могу. Слова кажутся слишком мелкими для этого.

— Куда едем? — спрашиваю водителя, стараясь звучать уверенно, как настоящий репортёр.

— Лагерь, — бурчит он, не отрывая глаз от дороги. — Гуманитарный. Там волонтёры, врачи. Вам туда.

Я киваю, глядя на палатки, которые мелькают за окном. Гуманитарный лагерь — это то, что мне нужно. Там будут люди, истории, боль, которую я должна поймать.

Я киваю, глядя на палатки, которые мелькают за окном. Мы подъезжаем к окраине города, где раскинулся лагерь — десятки палаток, растянутых на пустыре, окружённом обломками. Внедорожник останавливается, и я выхожу, чувствуя, как пыль хрустит под кроссовками. Вокруг — хаос: люди несут коробки с водой, волонтёры в оранжевых жилетах раздают еду, кто-то кричит на турецком, указывая на грузовик с медикаментами. А за палатками, среди руин, стоит здание — больница, чудом уцелевшая. Её стены потрёпаны, но целы, окна блестят на солнце, как будто бросают вызов разрухе вокруг. Это единственное, что кажется живым в этом мёртвом пейзаже.

Я стою, замерев, и вдруг чувствую, как горло сжимается. Всё слишком много — разрушенные дома, пустые глаза людей, дети, которые играют в пыли, как будто не знают, что потеряли. Я медленно поворачиваюсь на месте, оглядывая лагерь, палатки, дым вдалеке, и слёзы жгут глаза. Я не могу остановиться — кружюсь, глядя на всех, на их лица, их боль, и слёзы текут по щекам. Я приехала за историями, но теперь не уверена, что смогу их написать. Как уместить это в слова? Как описать этот пепел, который оседает не только на коже, но и в душе? Я вытираю лицо рукавом, но слёзы не останавливаются, и я ненавижу себя за это — за слабость, за то, что моё тело снова предаёт меня, молчит там, где я хочу кричать.

— Елена Морозова? — голос за спиной заставляет меня вздрогнуть. Я оборачиваюсь и вижу женщину лет пятидесяти, с короткими седыми волосами и усталыми глазами. На ней оранжевый жилет с надписью "Координатор", а лицо покрыто тонким слоем пыли. — Я Айше, главная по лагерю. Нам сообщили, что вы приедете. Журналистка, да?

Я киваю, пытаясь проглотить ком в горле. Мои щёки всё ещё влажные, и я чувствую себя дурой за то, что расплакалась прямо посреди лагеря.

— Да, — выдавливаю я, стараясь звучать профессионально. — "Городской вестник". Хочу написать о людях, о том, как вы помогаете.

Айше кивает, её взгляд тёплый, но строгий, как будто она видела слишком много слёз, чтобы удивляться моим.

— Идёмте, — говорит она, указывая на одну из палаток. — Мы приготовили вам место.

Я иду за ней, таща рюкзак, и чувствую, как взгляды волонтёров скользят по мне. Палатка маленькая, из плотного серого брезента, внутри — раскладушка с тонким матрасом, ящик с бутылками воды и металлический столик. Айше указывает на раскладушку.

— Располагайтесь, — говорит она. — Сейчас принесут еду и воду. Отдохните. Завтра утром начнёте, я покажу, где работают врачи и волонтёры. Они вам расскажут, что нужно.

Я киваю, опуская рюкзак на пол. Через минуту волонтёр, молодой парень с усталым лицом, приносит мне миску с горячим супом и лепёшку, а рядом ставит пластиковую бутылку воды. Запах еды простой, но тёплый, и я вдруг понимаю, как сильно проголодалась.

— Спасибо, — шепчу я, и парень молча уходит. Айше смотрит на меня, её лицо смягчается.

— Отдыхайте, Елена, — говорит она. — Здесь тяжело. Но вы справитесь.

Она выходит, и я остаюсь одна в палатке, глядя на миску с супом. За брезентовыми стенами слышен гул лагеря — голоса, шаги, скрип тележек. Я сжимаю бутылку воды, чувствуя, как дрожат руки. Это мой шанс, моя история. Но глядя на уцелевшую больницу вдалеке, на её окна, которые блестят, как маяк в этом море руин, я не могу отделаться от чувства, что этот город изменит меня.

19 сентября 2021 года

Утро в лагере начинается с шума — голоса, скрип тележек, далёкий гул генератора. Я просыпаюсь на раскладушке, тело ноет от жёсткого матраса, а в горле всё ещё стоит пыль вчерашнего дня. Свет пробивается сквозь брезент, и я щурюсь, пытаясь понять, сколько времени. Мой телефон показывает шесть утра. Я лежу, глядя на серый потолок палатки, и собираю себя по кусочкам. Вчера я расплакалась посреди лагеря, как ребёнок, но сегодня не могу позволить себе слабость. Я здесь за историями, за репортажем, который докажет, что я могу. Это мой шанс, и я не упущу его.

Я встаю, натягиваю джинсы и футболку, проверяю диктофон в кармане. Снаружи лагерь уже бурлит — волонтёры таскают коробки, кто-то кричит, указывая на грузовик с водой. Я иду к центру лагеря, где вчера видела Айше, и замечаю её у большой палатки, где раздают завтрак. Она замечает меня и машет рукой, подзывая.

— Доброе утро, Елена, — говорит она, её голос хриплый, но тёплый. — Выспались?

— Немного, — отвечаю я, стараясь улыбнуться, хотя усталость тянет плечи вниз. — Когда можно начать?

Айше смотрит на меня, её глаза прищуриваются, как будто она оценивает мою решимость. Потом кивает.

— Сейчас покажу, где работают волонтёры, — говорит она, указывая на палатки впереди. — Но сначала вам нужно поговорить с врачами. Они — сердце этого лагеря. Особенно один, Артём Волков, хирург из России. Приехал почти сразу после землетрясения, спасает жизни, работает без остановки. Если хотите сильную историю, начните с него.

— Хорошо, — говорю, голос чуть дрожит. — Где его найти?

— В больнице, — отвечает Айше, указывая на уцелевшее здание. — Он почти живёт там. Но предупреждаю, он не любит журналистов. Говорит, они мешают. Так что… удачи.

Она улыбается, но в её улыбке есть усталость, как будто она знает, что я иду на непростой разговор. Я киваю, чувствуя, как внутри всё сжимается. Артём Волков. Хирург, который спасает жизни. Моя первая история. Я поправляю рюкзак и иду к больнице.

Я шагаю через лагерь, пыль хрустит под ногами, а воздух тяжёлый, пропитанный запахом дыма и пота. Больница возвышается впереди, её потрёпанные стены кажутся слишком прочными среди обломков, как будто она отказалась умирать вместе с городом. Я толкаю тяжёлую стеклянную дверь, и она скрипит, пропуская меня внутрь. Запах ударяет мгновенно — едкий, металлический, смесь антисептика, крови и чего-то гниющего, что цепляется за горло. Я замираю на пороге, и тошнота подкатывает, горячая, липкая, как будто хочет вывернуть меня наизнанку. Я сглатываю, прижимая ладонь к губам, и заставляю себя дышать через нос.

Внутри — хаос, как будто ад вырвался наружу. Коридор переполнен: люди лежат на каталках, на полу, на старых матрасах, брошенных прямо на плитку. Кровь пятнами расползается по бинтам, по простыням, по рукам медсестёр, которые бегают от одного пациента к другому. Кто-то кричит — резкий, рвущий вопль, от которого волосы встают дыбом. Мужчина в углу, с забинтованной ногой, стонет, его лицо искажено болью, а рядом женщина, вся в пыли, шепчет что-то на турецком, сжимая руку ребёнка с окровавленной повязкой на голове. Я вижу, как медбрат тащит тележку с инструментами, и на ней — лоток, полный красных тампонов, пропитанных кровью, которая капает на пол, оставляя тёмные следы. Ещё один крик — высокий, почти нечеловеческий — раздаётся из-за занавески, и я слышу, как кто-то орёт: "Держите его, держите!" Мой желудок сжимается, тошнота подступает сильнее, и я прислоняюсь к стене, чувствуя, как холодный бетон врезается в ладонь. Я не могу это видеть, не могу это слышать, но я должна. Я репортёр. Я здесь за историей.

Я делаю шаг вперёд, стараясь не смотреть на лужу крови под каталкой, где лежит старик с серым лицом. Запах становится невыносимым — сладковатый, тошнотворный, как будто сама смерть пропитала воздух. Я сглатываю снова, мои пальцы дрожат, сжимая диктофон, но я заставляю себя идти.