Я хмыкаю, отводя взгляд. Его вопрос бьёт точно, и я ненавижу себя за это. Почему я вообще об этом думаю? Она — просто пациентка, журналистка, которая влезла мне в голову два года назад в Кахраманмараше и теперь снова появилась, как призрак. Я вспоминаю её вчера — бледную, с синяками под глазами, но всё ещё упрямую.

— Никто, — говорю, допивая виски. Жидкость обжигает, но не заглушает её образ. — Просто любопытно.

Макс ухмыляется, его глаза блестят в тусклом свете.

— Любопытно, значит, — тянет он, как будто знает, что я вру. — Ну, если эта твоя "никто" захочет провериться, пусть ко мне. А потом, если надо, к психам. Но ты, Волков, не заливай про любопытство. Я тебя знаю.

Я закатываю глаза, но внутри всё сжимается. Он прав. Это не просто любопытство. Я не хочу думать о ней, о её глазах, о том, как она пыталась казаться сильной, даже когда её руки дрожали. Но я думаю. И это бесит. Я отталкиваю стакан, жестом подзывая бармена за ещё одним.

— Заткнись, Макс, — говорю, без злобы, просто устало. — Пей своё пиво.

Он смеётся, поднимая бутылку, как будто салютуя, и я чувствую, как его взгляд всё ещё цепляется ко мне. Мы сидели не долго, как в принципе и всегда, а после разошлись по домам.

Утро в больнице начинается с привычного ритма: звяканье инструментов, торопливые шаги, обрывки разговоров за дверью. Я толкаю дверь своего кабинета, вешаю пальто на крючок и переодеваюсь в белый медицинский халат, завязывая пояс быстрым движением. За окном Петербург заливает дождём, капли стучат по стеклу, но я не отвлекаюсь. Проверяю карманы — ручка, стетоскоп, блокнот. Всё на месте. Пора работать.

Дверь скрипит, и в кабинет входит Лариса, моя медсестра. Ей за сорок, но она всё ещё выглядит моложе своего возраста: русые волосы стянуты в аккуратный пучок, голубые глаза цепкие, с лёгкими морщинками в уголках. На ней тёмно-зелёный медицинский костюм, поверх которого накинут белый халат, а на шее висит стетоскоп. Лариса — человек, на которого можно положиться: в операционной она как машина, всё делает чётко и без лишних слов.

— Доброе утро, Артём Сергеевич, — говорит она, листая планшет с расписанием. Её голос спокойный, с лёгкой хрипотцой от утреннего кофе. — Плановая операция в двенадцать, аппендэктомия, ничего сложного. Если без эксцессов, до обеда вы свободны.

Я киваю, поправляя воротник халата.

— Понял. Что в приёмном покое?

— Пока тихо, — отвечает она, не отрываясь от планшета. — Пара ушибов, один с подозрением на трещину в запястье. Ничего срочного.

Она замолкает, её пальцы замирают на экране, и я вижу, как она хмурится, будто хочет что-то добавить. Я прищуриваюсь.

— Что там, Лариса? Говори.

Она вздыхает, качая головой, и её губы кривятся в лёгкой усмешке.

— Опять эта сумасшедшая заявилась, — говорит она, понизив голос. — Та, что вчера требовала вас на перевязку. Сидит в третьем кабинете, говорит, без вас не уйдёт. Упёртая, как танк.

Я невольно улыбаюсь. Елена. Конечно, это она. Кто ещё будет так настойчиво требовать меня, игнорируя медсестёр и расписание? Лариса замечает мою улыбку, но не комментирует, только смотрит с лёгким любопытством.

— Где, говоришь? — спрашиваю, стараясь звучать нейтрально.

— Третий кабинет, — отвечает она, кивая в сторону коридора. — Но если это не срочно, я могу отправить её к медсестре.

— Не надо, — говорю, направляясь к двери. — Я разберусь.

Коридор встречает запахом антисептика и гулом голосов. Я толкаю дверь третьего кабинета и вижу её — Елена сидит на кушетке, чуть сгорбившись, пальцы теребят край одежды. На ней тёмно-синяя юбка-карандаш, до колен, с аккуратным разрезом сбоку, через который виднеется край бинта на бедре. И я усмехаюсь. Юбка, конечно, так удобнее. Поверх — светло-голубая блузка с длинными рукавами, слегка приталенная, но натянутая на ее идеальной груди. Тёмные волосы собраны в низкий хвост, несколько прядей выбиваются, падая на бледное лицо. Она выглядит уставшей, но её зелёные глаза горят упрямством.

Поднимает голову, замечая меня, и её пальцы замирают.

— Артём, — говорит она тихо, но твёрдо. — Мне нужна перевязка.

Я закрываю дверь, подхожу к кушетке и сажусь на стул напротив, ставя на стол набор для перевязки. Мой голос смягчается, хотя я стараюсь держать его профессиональным.

— Лен, — говорю, глядя на неё. — Ты могла бы просто пойти к медсестре. Зачем опять меня дёргать?

Она сглатывает, её щёки чуть розовеют, но она не отводит взгляд.

— Я не только за перевязкой, — отвечает она, её голос дрожит, но в нём есть решимость. — Мне нужно… спросить кое-что. Не о ране.

Я киваю, надевая перчатки, и беру антисептик, чтобы снять старый бинт.

— Спрашивай, — говорю я, мой тон становится теплее, почти нежным. — Но сначала давай с раной разберёмся. Подними юбку, Лен, мне нужно посмотреть.

Она краснеет, но не спорит, осторожно приподнимая край юбки, чтобы открыть бинт. Разрез на юбке чуть разъезжается, и я сосредоточиваюсь на ране, стараясь не замечать, как близко она сидит. Мои пальцы касаются её кожи, снимая старый бинт, и я чувствую, как она вздрагивает, от чего мое сердце делает кульбит.

— Болит? — спрашиваю, осматривая рану. Она заживает нормально, без признаков воспаления.

— Терпимо, — отвечает она тихо. — Артем, ты меня ненавидишь?

Я улыбаюсь, но головы не поднимаю.

— С чего ты это взяла?

Она вздыхает и ее нога слегка дергается, когда я начинаю обрабатывать швы.

— Чувствую так. — запинается, но тут же берет себя в руки — Кажется.

— Если кажется креститься надо — говорю и она тут же перекрещивается, от чего вызывает у меня смешок.

— Серьезно? — говорю и вглядываюсь в ее глаза, она пожимает плечами и улыбается.

— Раз ты так сказал.

Я заканчиваю обрабатывать швы, стараясь сосредоточиться на ране, но её слова всё ещё звучат в голове. Её голос, тихий, с лёгкой дрожью, пробивает мою защиту, как пуля. Я накладываю новый бинт, аккуратно разглаживая края, и чувствую, как её взгляд прожигает мне затылок.

— Я не ненавижу тебя, Лен, — говорю, наконец поднимая глаза. Мой голос мягкий, но твёрдый, как будто я сам себя убеждаю. — Как можно ненавидеть человека, который тебя спас?

Она замирает, её зелёные глаза расширяются, и я вижу, как её пальцы сильнее сжимают край кушетки. Её щёки всё ещё розовые, но теперь в её взгляде появляется что-то новое — смесь удивления и осторожной надежды.

— Я… не знаю, — отвечает она тихо, её голос едва слышен. Она отводит взгляд, теребя край юбки. — В прошлую нашу встречу мне показалось, что ты злишься на меня. Будто...

— Лен, послушай, — перебиваю я, снимая перчатки и бросая их на стол. — Я хирург. У меня бывают паршивые дни. Усталость, крики, кровь — это всё накапливается. В такие моменты я хочу одного: сделать свою работу как можно лучше, быстрее и пойти отдыхать. Это не про тебя. Это про меня.

Она смотрит на меня, её губы чуть приоткрываются, как будто она хочет что-то сказать, но не решается. Я киваю, стараясь смягчить тон.

— А сегодня ты… отдохнувший? — спрашивает, и в её голосе появляется лёгкая, почти игривая нотка. — В хорошем настроении?

Я невольно улыбаюсь, глядя на неё. Её глаза блестят, и в них мелькает что-то тёплое, что я не видел с Кахраманмараша. Это обезоруживает, и я чувствую, как напряжение в груди чуть отпускает.

— Да, — отвечаю, и моя улыбка становится шире. — Сегодня я в порядке.

Она кивает, её пальцы перестают теребить юбку, и она выпрямляется, будто решившись на что-то. Её взгляд встречается с моим, и в нём — решимость, смешанная с чем-то уязвимым.

— Тогда… может, выпьем кофе? — говорит она, и её голос звучит тише, но увереннее. — После твоей смены?

Я замираю, её предложение застаёт меня врасплох. Кофе? Я смотрю на неё, пытаясь понять, что кроется за этими словами. Её лицо открытое, но в глазах — лёгкая тревога, как будто она боится, что я откажусь. Часть меня хочет сказать "нет", захлопнуть эту дверь, не дать прошлому снова ворваться в мою жизнь. Но другая часть — та, что помнит её голос в том подвале, её руки, её упрямство — не даёт мне отвернуться.