— Купцы, — ответил я, не поднимая головы. — Из Амстердама.

— По какому делу?

Я поднял глаза. Жак смотрел с невинным любопытством, но в уголках его глаз пряталось что-то другое.

— По торговому, — сказал я. — Мне тут предложили поучаствовать в одном деле. Буду регистрировать представительство.

— Представительство? — он подался вперёд. — Какое?

— Торговое. Я теперь официальный представитель амстердамской компании, которая занимается поставкам меди.

Жак присвистнул.

— Меди? Вот это серьёзный уровень. Это тебе не письма носить.

— Это точно. Не так прибыльно, как почта, зато солидно.

Он помолчал, переваривая. Потом улыбнулся той своей клоунской улыбкой, за которой, как мне теперь казалось, скрывается что-то ещё.

— Неплохие у тебя связи в Амстердаме, — сказал он.

— Неплохие, — согласился я.

Он кивнул и уткнулся в свои бумаги. Разговор был окончен. Но я знал, что через час, или вечером, или завтра утром эта информация уйдёт по назначению. Жак передаст её Дювалю. А Дюваль запишет её, спрячет в свой тайник, я не знал, где именно он находится, но знал, что он есть, а потом отправит её в Лондон. Или куда он там отправляет. И они будут считать, что их человек в Льеже работает отлично.

Я вернулся к своим цифрам. Снаружи моросил дождь пополам со снегом, в кузнице лупили молотом, Жак шелестел бумагами и изредка поглядывал на свои шляпы. Обычный день. Обычная жизнь.

Через несколько дней я зарегистрировал торговое представительство. Бюрократия в Льеже была простой. Заплати пошлину, подпиши бумаги, и ты уже коммерсант. В свидетельстве значилось «Бертран де Монферра, представитель Амстердамской торговой компании по поставкам металлов». Это звучало солидно. Настолько солидно, что я начал завидовать сам себе.

Жак при виде свидетельства присвистнул ещё раз.

— Гляди-ка, — сказал он, вертя бумагу в руках. — А ты растешь, Бертран. Совсем недавно с тюльпанами возился, а теперь медь.

— Жизнь идёт, — ответил я.

— Идёт, — согласился он. — И знаешь, что я думаю?

— Что?

Он посмотрел на меня поверх бумаги. В его глазах была его обычная дурашливость, но сейчас под ней притаилось что-то другое. Что-то, чему я не смог найти названия.

— Я думаю, это только начало, — сказал он. — Ты далеко пойдёшь, Бертран. Я всегда это знал.

Я убрал свидетельство в ящик стола и запер его на ключ. Жак смотрел, как я это делаю. Я чувствовал его взгляд на своих руках.

— А ключи у тебя, я смотрю, теперь всегда при себе, — заметил он.

— Точно. У тебя научился. У солидного человека должно быть много ключей.

— Это правильно, — он кивнул. — Ключи — это, брат, святое.

Он потрогал связку на своём поясе, и ключи звякнули. Весело, как погремушки. Я улыбнулся. Он улыбнулся в ответ. И в этой улыбке было всё, и наша старая дружба, и его новая роль, и моё знание об этой роли, и то, что мы оба делаем вид, что ничего не изменилось.

Вечером я сидел у окна, смотрел на улицу. Дождь кончился, высыпали звёзды — редкие и зябкие, хотя февраль уже прошёл. Внизу грохотала кузница — последние звуки перед ночной тишиной. Где-то за углом, в таверне «Три молотка», сидел Дюваль и пил своё вино. Где-то на втором этаже, за стеной, Жак перебирал свои записи и, может быть, готовил очередной отчёт.

А я сидел и считал. Я прикидывал, сколько всего у меня появилось за прошедший год. Тюльпаны, которые приносят две с лишним тысячи в неделю. Почта, которая дает мне пятьсот в месяц в Голландии, и еще столько же в Льеже. Медное представительство, которое даст ещё тысячу-другую в год. А ещё Катарина, которая ждёт в Амстердаме. И Жак, который продался англичанам за шляпы. И де Мескита, у которого в столе лежит мой смертный приговор. И Дюваль, который думает, что держит всё под контролем.

Я усмехнулся. Звёзды за окном молчали. Кузница внизу затихла — последний удар, пауза, тишина. Я лёг на кровать, закрыл глаза и подумал, что Жак прав. Это только начало. Интересно только, чем всё это кончится.

Начало марта в Льеже было похоже на обещание весны, которое никто не собирается выполнять. Солнце светило, но не грело. Снег по утрам хрустел, как сухари, а к обеду превращался в слякоть, чтобы к вечеру снова замёрзнуть.

Это произошло недели через две после того, как я зарегистрировал торговое представительство. В конторе топили печь, уголь был сырой, и тепло держалось только у самой трубы. Я сидел за своим столом на втором этаже, закутавшись в плащ, и перебирал бумаги.

Внизу, как обычно, грохотала кузница. Жак, судя по голосу, развлекал очередного клиента. Я не вслушивался, свои шутки он повторял по десять раз на дню, и я знал их все наизусть. Потом голос стих. Я подумал, что клиент ушёл, и вернулся к цифрам. Но через минуту на лестнице раздались тяжёлые уверенные шаги. Не вальяжная походка Жака. В дверь коротко постучали и открыли, не дожидаясь моего приглашения.

Я поднял голову. В дверном проёме стояли двое. Оба были в добротных, но неброских плащах поверх камзолов. На них не было ни перстней, ни золотых цепей, но у меня сразу сложилось впечатление, что они сняли их по дороге ко мне. Потому что без них они выглядели как Джефф Линн без очков, если вы понимаете о чем я.

Старший был сухой, поджарый, с лицом, которое ничего не выражало. Только осознание собственной важности. Глаза у него были странные. Похожие не перезревшие виноградины, со слегка выпуклой оболочкой. Он смотрел прямо, но я чувствовал, что видит он не меня, а что-то за моей спиной. Словно оценивает не человека, а то, какое место в пространстве этот человек занимает, и насколько хорошо он в него вписывается.

Младший держался чуть позади. Молодой, гладкий, с таким же пустым лицом. Он кивал каждому слову старшего, как заводная кукла, и рассматривал меня так беззастенчиво, словно я был мебелью.

— Месье де Монферра? — спросил старший.

Голос у него был спокойный, ровный. Ни уважения, ни пренебрежения. Просто констатация факта.

— Да, к вашим услугам, господа, — сказал я. — Чем обязан?

Старший не ответил. Прошёл в комнату, огляделся. Посмотрел на окно, на стол, на кровать, на стопки бумаг. Всё спокойно, без лишних движений. Просто сканировал обстановку. Младший остался стоять у двери.

— Я ван Лоон, — сказал старший. — Мы с компаньоном купцы из Гааги.

Я ждал. Он не спешил.

— Обстановка у вас тут спартанская.

— Я, знаете ли, обычно никого у себя не принимаю. Если угодно, можем спуститься в контору, там будет удобнее.

— Слышали про вашу почту, — продолжил он, проигнорировав мои слова. — Нам нужна быстрая связь с Гаагой. Коммерческие письма. Срочные.

— Да, конечно, — сказал я. — Тарифы…

— Мы знаем тарифы. Нас интересуют не тарифы, — перебил он. — Нас интересуют гарантии. Ваши личные гарантии, что письма дойдут и ответы вернутся.

Я посмотрел на него. Он смотрел сквозь меня.

— Что значит «личные гарантии»?

— То и значит, — он чуть наклонил голову. — Если письмо пропадёт, мы предъявим претензии не вашим голубям. Мы придём к вам.

Я молчал. В комнате было тихо, только кузница внизу стучала свой ритм — удар, пауза, удар. Ван Лоон ждал.

— Мы платим за месяц вперед, — произнес он наконец. И назвал свою сумму. Я был готов к торгу, но чуть не моргнул от неожиданности. Сумма была такой же солидной, как и сам ван Лоон.

— Хорошо, — ответил я. — Я даю вам свои личные гарантии, что письма будут доставлены в срок и ответы вернутся. Моё купеческое слово.

Ван Лоон кивнул, достал кошель, отсчитал монеты и положил на стол. Потом вынул из-за пазухи три сложенных листка — дорогая бумага, красивый почерк — и положил их сверху.

— Там адреса в Гааге. Первое письмо отправьте сегодня. Остальные — по одному в день.

Я взял листы. Бумага была чуть шершавая, буквы ровные. Шифр, конечно же, обычное дело для купцов.

— Когда придут ответы, оставьте их у себя, — продолжил ван Лоон. — Мы их заберём. Если понадобится отправить ещё, обратимся лично к вам. Считаю, что мы с вами договорились.