— Спасибо, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Извините, что задержал.

Старик посмотрел на меня подозрительно, но взял монеты и кивнул на дверь.

Я вышел под дождь. Он хлестал по лицу, затекал за воротник, но я ничего не чувствовал. В голове крутилось — измена, виселица, смерть.

Дома я запер дверь, сел за стол. Вытащил из кармана письмо, расшифровку, разложил их перед собой. Я читал снова и снова, будто надеялся, что слова изменятся, превратятся во что-то безобидное. Но они не менялись. Сепаратный мир. Тайные переговоры с испанцами. За спиной принца Оранского.

Я откинулся на спинку стула, закрыл глаза. В голове пульсировало — что делать?

Первый вариант — отдать письмо Хагенхорну. Он профос, он ищет шпионов. Если я принесу ему это, он, может быть, пощадит меня. Но что значит «пощадит»? Я француз, у меня на руках шифровка, я работаю с почтой, через которую идёт шпионская переписка. Хагенхорн не поверит, что я случайно наткнулся. Поверил бы я на его месте? Да ни хрена. Он решит, что я часть шпионской сети. Потом будет допрос. А допрос у Хагенхорна, если я правильно понимаю ситуацию — это гарантированная смерть, только медленная и мучительная.

Второй вариант — уничтожить письмо. Сжечь, забыть. Но отправитель, кто бы он ни был, знает, что письмо ушло. Если оно не дойдёт до адресата, они поймут, что письмо перехвачено. В любом случае — смерть.

Третий вариант — попытаться передать письмо адресату. Но тогда я становлюсь курьером шпионской почты. Если об этом узнают — опять смерть.

Четвёртый вариант — отдать письмо мадам Арманьяк. Она связана с гугенотами, у неё связи. Может, она знает, как выйти на людей принца или на кого-то, кто сможет использовать эту информацию без вреда для меня. Но если письмо уйдёт через неё, я всё равно останусь причастным, и если что-то пойдёт не так — меня убьют первым. А оно всегда идет не так.

Я застонал и уронил голову на руки. Выхода не было. Можно было конечно убежать, бросить всё. Бросить Катарину и исчезнуть где-нибудь в Европе. Ну да, человек без документов во время глобальной войны. Хороший кандидат в пушечное мясо, или на виселицу.

За окном стемнело. Дождь перестал, но ветер гнал по небу рваные тучи. Где-то кричали чайки. Я сидел так, не двигаясь, пока не затекла шея. Потом встал, подошёл к окну. В доме Катарины горел свет. Тёплый, ровный, манящий.

Я мог бы пойти туда. Прижаться к ней, уткнуться в волосы, пахнущие лавандой, забыть обо всём хотя бы на час. Но нельзя. Нельзя приносить это в её дом. Если за мной следят, если кто-то знает, что письмо у меня, её убьют первой. Чтобы надавить на меня.

Я отошёл от окна, лёг на кровать, не раздеваясь. Мысли неслись, перебивая друг друга. Хагенхорн, Дюваль, ван дер Берг, мадам Арманьяк, Жан из Роттердама. Теперь ещё этот несчастный шпион-неудачник, который влез в мою жизнь. За стеной часы пробили полночь. Потом час. Потом два. Я не спал.

Перед глазами стояли строки: «Люди великого пенсионария ведут тайные переговоры с испанцами в Гааге». Кто эти люди? Члены Генеральных штатов? Советники? Или сам великий пенсионарий? Если это так, то ставки бесконечно высоки. Я вспомнил лицо Хагенхорна. Пустые глаза, шрам через бровь. Если он узнает, что у меня есть это письмо, он не будет церемониться.

Я зажёг свечу, снова развернул расшифровку. Может, там есть подсказка? Имя, дата, место? Ничего. Только общие слова. «Предупредите кого можно». Кого? Мне-то кого предупреждать? Я один, как перст. Я скомкал листки, потом разгладил. Нет, уничтожать нельзя. Это единственная моя страховка. Если кто-то придёт, я смогу показать, что я не враг, а случайный свидетель. Или что я сам хотел передать властям. Жалкое оправдание, но лучше чем никакого.

Но кому это передать? Кому в этой стране можно верить? Я перебрал всех. Мадам Арманьяк — она гугенотка, у неё свои интересы. Может, она знает, что делать. Хотя, я бы на её месте, перерезал бы мне глотку прямо в лавке. Принц Оранский — ему можно было бы передать напрямую, но как? Меня к нему не пустят, а если пустят — то уж точно не выпустят.

Я вздохнул и задул свечу. В темноте мысли стали чуть тише. За окном забрезжил рассвет. Я не заметил, как уснул.

Разбудил меня стук в дверь. Я вскочил, сердце колотилось где-то в горле. Посмотрел на окно — солнце было уже высоко. Стук повторился. Я подошёл к двери, открыл. На пороге стояла Катарина. В домашнем платье, волосы убраны под чепец, в руках корзинка, накрытая полотенцем. Она посмотрела на меня — на мою мятую одежду, на опухшее лицо, на круги под глазами — и ничего не сказала. Просто шагнула внутрь, поставила корзинку на стол, сняла полотенце. Там были свежие булочки, масло, кувшин с молоком.

— Ты не спал, — сказала она. Это был не вопрос.

— Было много дел, — прохрипел я.

Она подошла ко мне, положила ладонь на щёку. Рука была тёплой, мягкой.

— Врёшь, — сказала она тихо. — Что случилось?

Я смотрел в её серые глаза и понимал, что не могу сказать. Если я скажу, она станет соучастницей. И тогда её убьют вместе со мной.

— Ничего, — сказал я. — Просто устал. Много работы.

Она смотрела долго, потом убрала руку.

— Ешь, — сказала она. — Я пойду.

— Катарина…

— Не надо, — она покачала головой. — Я не лезу в твои дела. Но если захочешь рассказать — я рядом.

Она вышла, тихо прикрыв дверь. Я сел за стол, взял булочку. Она была ещё тёплой. Я жевал, смотрел в стену, и думал о том, что она единственное светлое пятно в этой жизни. И что я не имею права втягивать её в эту трясину. После еды стало чуть легче. Я умылся, переоделся, спрятал письмо в надёжное место — под половицу, где у меня был тайник. Взял немного денег и вышел.

Три дня прошли как в тумане.

Я приходил в контору, садился за стол, смотрел в бумаги, но цифры расплывались. Восс сидел в своём углу, перебирал письма, пил кофе, смотрел в стену. Жак поглядывал на меня с тревогой, но молчал.

На второй день Ламберт, когда я зашёл на Принсенграхт, спросил:

— Вы здоровы, местер де Монферра? Вид у вас неважный.

Я отмахнулся — бессонница, дела. Но Ламберт не был дураком. Он кивнул, но в глазах осталась тень сомнения.

Восс тоже смотрел на меня по-новому. Раньше его взгляд был пустым, как у мебели. Теперь, когда я ловил его на себе, мне казалось, что в этой пустоте что-то шевелится.

А на третий день я заметил слежку. Сначала — мельком, краем глаза. На набережной, когда я шёл от Катарины, какой-то человек в сером плаще остановился у перил и смотрел на воду. Ничего особенного. Но через сто шагов я увидел другого, с книжкой, на скамейке. А через двести — третьего, который чинил лодку, но поглядывал в мою сторону.

Я свернул в переулок, прибавил шагу, потом резко остановился у угла и выглянул. Серый плащ появился из-за поворота, увидел меня, замер на секунду и отвернулся, делая вид, что разглядывает вывеску. Надо же, целая бригада, не меньше трёх человек. Уж не знаю, насколько профессионально они действовали для 17 века, но мое сердце ухнуло вниз.

Кто это? Дюваль со своими англичанами? Люди великого пенсионария, которые уже знают об утечке? Загадочный отправитель письма? Или Хагенхорн просто поставил наблюдение за всеми, кто связан с почтой?

Я дошёл до конторы на ватных ногах. Сел за стол, уставился в бумаги. Жак что-то говорил — я не слышал. Весь день я сидел как на иголках. Каждый звук на улице заставлял вздрагивать. Каждый раз, когда открывалась дверь, я ждал, что войдут солдаты.

К вечеру я понял — молчать дальше нельзя. Если это Дюваль — он может убить меня в любой момент, просто чтобы замести следы. Если люди регентов — они будут пытать, чтобы узнать, что и кому я рассказал. Если Хагенхорн — он арестует меня и начнёт допрос, и тогда я сломаюсь и выдам всё, а потом умру под пытками.

Выход был только один — самому пойти к Хагенхорну. Отдать письмо. Рассказать всё, как есть. Может быть, он поверит, что я случайный свидетель. Может быть, он поверит, что я могу быть полезен. Может быть, оставит в живых. Хуже, чем сейчас, уже не будет.