Портсигар он не стал сдавать старому еврею —опять слишком приметный,снова с монограммой, не стоит совсем уж явно демонстрировать кто есть кто. Продал на следующий день у Сенного рынка, какому-то типу, промышлявшему скупкой всякого, — за рубль с четвертью. Немного, прямо скажем мало. Мог бы выторговать больше, но не хотел задерживаться. Сенной ему не нравился — слишком много глаз, слишком много людей. И среди них явно имеются глазастые товарищи, схожих с Семеном навыков. Схожих — но отличных, примерно как волк от шакала.

В Александринском все было посерьёзнее: публика побогаче, охрана повнимательнее, и уже знакомые кристаллы над дверями — сигнальные артефакты. Семён не полез на рожон, ограничился партером. Билет стоил дороже — целый рубль в последний ряд, ушло куда больше, чем хотелось бы, — но и добыча была жирнее. За два антракта снял с троих: кошелёк с тремя рубликами, серебряные часы (без гравировки, повезло) и дамскую брошку, которую потом оценили в два с половиной рубля.

— Трешка, часы и брошка…да я поэт, — подсчитывал вечером, разложив добычу на столе в своей комнате. — Минус рубль за билет. Ну, будем считать это абонплатой.

Система, что характерно, тоже оценила. Полоска опыта сдвинулась — немного, процента на два-три, но сдвинулась. Театральная работа была сложнее уличной: другая публика, другая обстановка, другой уровень риска. И — что важнее — другой уровень исполнения. Там, на Апраксине или Выборгской, прокатывал грубыйподход: толкнуть, выхватить и по тапкам. Здесь же требовалась ювелирная точность, артистизм, если хотите. Подойти к даме, извиниться за случайное столкновение, поклонится вежливо, в те же полсекунды расстегнуть замочек на ридикюле и выудить кошелёк — при этом улыбаясь и выглядя как вполне приличный молодой человек, чуть ли не флиртующий.

Семён являлся в каждый театр в новом образе: то рыжий усач в потёртом, но чистом сюртуке, то гладко выбритый блондин в жилетке, то тёмноволосый юнец с бачками а-ля Пушкин. Книга по гриму оказалась золотой жилой — он изучил её от корки до корки и теперь мог за полчаса состарить себя на десять лет или, наоборот, скинуть пяток. Маскировка же добавляла последний штрих — тот самый, который отличал просто хороший грим от идеального. Чуть сместить пропорции, чуть изменить тени, чуть подправить то, что кисточкой не подправишь. Результат был такой, что попаданец иногда сам себя не узнавал в зеркале, и это была ни разу не фигура речи.

Все же театры — это золотая жила. Каждый театр — это набитый зрительный зал с рассеянными зрителями, это тёмные коридоры и закулисье с реквизитом. А человек, покупающий билет, — не подозрительный элемент. Он театрал, культурный член общества, ценитель прекрасного. То, что после занавеса этот любитель прекрасного остаётся в здании — ну, о таком как-то не принято думать.

На третий раз он рискнул — и зашёл в Мариинский. Не в сам зал, нет — на это денег однозначно жаль было бы, билет в партер Мариинки стоил как месячная аренда его комнаты. Но при Мариинском был буфет, в который можно было попасть и без билета — через служебный вход, по коридору мимо кладовых и далее налево. Кладовые, кстати, он тоже не обошёл вниманием.

Несмотря на скромное название «буфет», это было просто другим миром. Если Суворинский — это, грубо говоря, столовая для среднего класса, то здесь шикарный ресторан. Мрамор, бронза, зеркала в золочёных рамах. Официанты в белых перчатках. Шампанское в серебряных ведёрках. И — публика. Господи, какая публика. Мужчины в безупречных фраках, женщины в платьях, стоимость которых Семён мог только угадывать — и то в нулях путался. Драгоценности — на шеях, запястьях, пальцах, в ушах, в волосах, на чём только не. Кольца, серьги, браслеты, ожерелья, диадемы… Один только гарнитур на той вон блондинке потянул бы, наверное, на годовое жалованье фабричного рабочего. Или на два.

Семён стоял у стены, прикидываясь то ли официантом, то ли чьим-то секретарём, и чувствовал себя как голодный волк, забредший на скотный двор. Столько целей, столько возможностей — и при этом каждая вторая… да нет, каждая первая дама увешана магическими побрякушками, каждый третий мужик — с перстнем, от которого за версту фонило чем-то нехорошим.

— Только смотреть, — строго приказал он сам себе. — Пока — только смотреть.

Ушёл из Мариинского без добычи, зато с бесценной информацией. И ещё — с двумя париками, банкой грима высшего качества (немецкого, между прочим, фирмы «Лейхнер», что бы это ни значило, но качество явно лучше, чем имеющиеся) и набором накладных бровей. Кладовые Мариинки были раем для любителя перевоплощений — там хранился реквизит десятков постановок, от боярских шуб до римских тог. Семён не жадничал — брал только то, что мог унести незаметно, и только то, что было нужно для работы.

«Ты превращаешься в заядлого театрала», — заметил Шиза после четвёртого визита. Или пятого, он уже сбивался.

— Культурно обогащаюсь, — парировал Семён. — Расширяю кругозор. Повышаю квалификацию.

Деньги, между тем,прибывали. Не стремительно — Сема не жадничал и работал не чаще двух-трёх раз в неделю, чередуя театры, — но вполне стабильно. К концу второй недели жизни на Разъезжей у него было околодвадцатирублей. Сумма, которая ещё месяц назад показалась бы фантастической, а теперь вызывала лишь мысль «маловато будет, надо бы сорок, а лучше полтос».

Улетели, правда, денежки так же быстро, но хотя бы с пользой. Для дальнейшего профессионального роста нужна была одежда, и уже не обноски от Кузьмича, нет. Настоящая новая одежда, из настоящего магазина. Ну, не с Невского, конечно, а из лавки на Литейном, где торговали готовым платьем для приличных людей — а Семен был рад возвращению в эту категорию. Приличных людей, в смысле.

Костюм — тёмно-серый, тройка, из английской шерсти. Пять двадцать. Сидел — ну, не как влитой, но после легкой коррекции посадки плеч и осанки — вполне, зеркало не врало. Рубашка — белая, чистая, с крахмальным воротничком — рубль сорок копеек. Галстук —рубль двадцать…дичь, конечно, но положение обязывает. Ботинки взял в обувной мастерской на Владимирском — целых семь рублей, зато кожа настоящая, и мастер подогнал по ноге за дополнительный четвертак.

Результат превзошёл ожидания. Семён стоял перед зеркалом в своей комнате — большим, полноценным зеркалом, купленным на барахолке за полтинник, — и не узнавал себя. Из зеркала смотрел… ну, не красавец, не будем врать. Но вполне приличный молодой человек. Худощавый, бледноватый — ну так кто в Петербурге не бледноватый, климат такой, — но одетый чисто и со вкусом. Если добавить грим, парик и маскировку — то и вовсе Антон Петрович Зимин, мещанин, двадцати семи лет, торговец стеклянной посудой. Причем преуспевающий торговец. Человек, которого можно пустить в ресторан.

Ресторан. Вот это классная идея.

— Нет, серьёзно, — сказал Семён своему отражению. — Я заслуживаю нормальной еды. Ну хотя бы чтоб не надо было думать, гавкало оно вчера или мяукало.

Ресторан Семён выбирал по тому же принципу, что и доходный дом — средний. Не дно, но и не «Донон» какой-нибудь, куда без фрака и рекомендации не сунешься. На Гороховой нашлось заведение под вывеской «Трактиръ Палкинъ» — не тот, самый первый, на Невском, а поновее, из одноимённой сети. Да, очевидные решения в бизнесе для этого мира тоже работали. Два зала, скатерти на столах, официанты в фартуках. Цены — божеские, по ресторанным меркам, а так — не очень.