Неудачливый грабитель ещё покрутился минуту — и ушёл. Видимо, решил, что овчинка выделки не стоит, или побежал проверять подельника. Семён подождал ещё пять минут, потом десять — и тихо растворился в рыночной толпе. Руки тряслись. Колени подгибались. Костяшки правой руки были ободраны до крови — об стену, видимо, когда грабителя тормозил. Ссадины затягивались на глазах, но дрожь не унималась.

— Штопаный крот, — выдохнул Семён, привалившись к стене какого-то сарая на задворках рынка. — Это что сейчас было?

«Ты подрался», — с некоторым капитанством констатировал Шиза.

— Я не умею драться, ты же знаешь!

«Тело плюс навыки. Скрытность даёт не только умение прятаться — она даёт понимание пространства, позиции, дистанции. А кража — точность движений рук. Сложи это вместе, добавь физические характеристики выше среднего — и получишь человека, который не боец, но удивительно скользкий противник. Попробуй поймать смазанную маслом свинью».

— Красивая метафора. Я тронут.

«Всегда пожалуйста».

Семён отдышался, проверил деньги — всё на месте, десятка в кармане штанов. Ещё мелочь — от зиминского кошелька и предыдущей добычи. Итого — рублей двенадцать с лишним, если округлить. Серьёзная сумма, но и тратить есть на что. Вот пиджака было жалко. Без верхней одежды в здешнем климате — не вариант, осень в разгаре, по ночам уже подмораживает. Да и вид без пиджака слишком уж босяцкий для того, что он задумал.

Следующие полтора часа Семён потратил на то, что мысленно окрестил «операцией гардероб». Суть была проста: купить одежду в нескольких разных местах, чтобы ни один торговец не мог составить полное описание его нового облика. Паранойя? Она самая. Но лучше паранойя, чем допрос в участке с объяснениями, почему на тебе вещи трёх разных покойников и одного обокраденного купца.

В лавке на Садовой — картуз, серый, неприметный, десять копеек. В рядах у Гостиного двора — пальтишко, потрёпанное, но тёплое, с целыми пуговицами и без видимых дыр, рубль. На развале у моста — жилетка в полоску, двадцать копеек, и шарф, шерстяной, коричневый, пятнадцать. В каждом месте он выглядел немного иначе — то с поднятым воротником рубашки, то без, то сутулясь, то выпрямив спину. Нигде не задерживался, нигде не торговался дольше минуты. Пришёл, купил, ушёл. В результате получил новый, полностью собранный образ, по всем заветам инстаграмных стилистов. Картуз, рубашка, жилетка, пальто, штаны, сапоги, шарф. Ничего яркого, ничего запоминающегося. Типичный мелкий служащий или приказчик средней руки — из тех, что тысячами населяли петербургские доходные дома, каждое утро ходили на службу и каждый вечер возвращались обратно. Незаметные, неприметные, никому не интересные.

Идеально.

Переодевался в подворотне — нашёл тихий двор, проверил, что никого нет, быстро сменил одежду. Старую — то есть купленную у Кузьмича рубашку и штаны — скатал в узел и сунул в приобретённый тут же, за пятак, холщовый мешок. Пригодится — не пригодится, выбросит. Мешок с барахлом, кстати, неплохой элемент образа: студентик, который тащит домой стирку.

— Так, — Сема остановился на углу, оглядывая улицу. — Дальше у нас что?

Дальше — больше. В смысле, нужно было решать вопрос с жильём. Задолбало ныкаться по развалинам, как последний бомжара, хотелось нормального жилья. С дверью, которая запирается. С крышей, которая не протекает. С адресом, который можно назвать, если понадобится. Но для этого нужно было стать кем-то, кому хозяйка доходного дома сдаст комнату, не задавая лишних вопросов.

Нужно было усилить маскировку. И если магических — или системных, чем они отличаются, попаданец пока не понял, — методов недостаточно, то нужен был, например, реквизит.

Мысль пришла сама собой.

Театр. Ну, там где грим, парики, накладные усы. Педиковатые интеллигенты, любители повыпендриваться. Мэри Поппинс, наверное, тоже имеется.

Театров в городе — столице Российской Империи, как-никак, пусть и альтернативной — было немало. Семён знал про Мариинский, про Александринский, слышал краем уха про какие-то ещё. Лично в подобных заведениях он бывал только в детские и подростковые годы, в рамках безуспешных попыток повысить культурный уровень школоты, и вынес оттуда стойкое убеждение, что все эти любители театра, оперы и балета просто выпендриваются. Хотя нет, была ещё попытка произвести впечатление на одну возвышенную особу, но особа всё равно не да… в смысле, безуспешная попытка. Но теперь он компенсирует этот облом.

Для задуманного нужен был не самый дешёвый и не самый маленький — чтобы имелись нормальные гримёрные с нужным реквизитом и чтобы затеряться в толпе было легче.

Расспросы заняли ещё полчаса. Спросил у мальчишки-газетчика, где сегодня дают спектакль, получил перечень из пяти мест. Подслушал разговор двух дамочек о том, что в «Суворинском» сегодня премьера, а билеты ещё есть, представляете, какой позор для труппы. Уточнил у извозчика, далеко ли до Фонтанки, и получил в ответ подробное описание маршрута, сдобренное рекомендациями по питейным заведениям в округе.

Суворинский театр, значит. Судя по обрывкам информации — публика там разношёрстная, цены доступные, порядки должны быть свободнее. Сегодня премьера — значит, суета, много людей, много отвлекающих факторов. И — вечерний спектакль, после окончания здание будет пустым… если, конечно, обязательные для богемы пьянки и оргии не проводятся прямо на рабочем месте.

Билет в верхнюю галерею — вроде бы именно это называли «галёрка» — стоил двадцать копеек. Самый дешёвый вариант, места на лавках без номеров, вид на сцену как из бинокля, поставленного наоборот, — то есть не видно вообще нифига. Ну так и Семён шёл не за зрелищем.

— Один на галерею, — он протянул монеты кассирше. — На сегодня.

Кассирша — усталая тётка с пучком на голове — взяла деньги, выдала билет — клочок серой бумаги с номером и печатью.

— Спектакль в семь. Не опаздывайте.

— Конечно не опоздаю.

До семи оставалось три часа, потраченные на рекогносцировку. Он обошёл здание театра по периметру, держась на расстоянии, но не теряя его из виду ни на секунду. Сначала внешний круг — противоположная сторона улицы, где можно остановиться у витрины, сделать вид, что разглядываешь товары, а самому сканировать фасад. Потом круг ближе — перешёл дорогу, присел на скамейку в сквере напротив, развернул газету, но взгляд поверх неё скользил по каждому окну, каждой двери, каждой детали. Карнизы, водосточные трубы, пожарные лестницы, чёрные ходы. Всё, что может стать путём внутрь или наружу. Здание было старым, но ухоженным. Не слишком большое, на шестьсот—семьсот мест, как и говорил заказчик. Три этажа: партер, бельэтаж, галерея. Семён мысленно наложил на фасад сетку координат, распределяя помещения по этажам. Партер — большие окна внизу, почти вровень с тротуаром, но за ними наверняка фойе, гардероб, буфет. Бельэтаж — окна поменьше, более изящные, с лепниной, там ложи и, возможно, кабинеты администрации. Галерея — совсем узкие окошки под самой крышей. Служебный вход — со двора, через неприметную дверь. Гримёрные, скорее всего, на первом или втором этаже, рядом со сценой.