Семён вытащил конверт, сунул за пазуху. Закрыл крышку портфеля. Защёлки — левая, правая, нажать. Щелчок. Щелчок.

Всё. Сделано. Теперь — назад.

Обратный путь занял вечность — ну, секунд пятнадцать, но в его состоянии это была вечность. Энергия таяла, скрытность жрала запас как бешеная, и Семён чувствовал, что ещё минута-две — и навык просто схлопнется, оставив его лежащим на полу ресторана, под чужими столами, среди чужих ног, с конвертом за пазухой.

Но успел.

Вынырнул из-под скатерти — так же плавно, как нырнул. Тк же в тени вывернулся к своему столику, сел. Энергия упала… не критично, но ощутимо, процентов на тридцать от максимума, может больше. Руки чуть дрожали от адреналина,ну, и нервы тоже. Штейнберг за два столика от него спокойно доедал жаркое.

Семён подозвал официанта, расплатился. Встал, накинул пальто. Вышел из ресторана — спокойно, не торопясь, кивнув швейцару.

Он завернул за угол, прошёл два квартала. Проверил — хвоста нет, или он его не чувствует, что в данном случае одно и то же.

Конверт лежал за пазухой.

— Ну вот. Экзамен сдан. Наверное.

Точка — та самая квартира на Литейном. Семён добрался за двадцать минут, позвонил. Долгих открыл — всё тот же серый костюм, всё то же непроницаемое лицо.

— Ну? — спросил он.

Семён достал конверт. Положил на стол.

Жандарм посмотрел на конверт. Потом — на Семёна. Потом — снова на конверт. Взял, перевернул. Проверил печать — целая, не повреждена. Провёл пальцем по сургучу. Вензель «ТМ».

— Целый, — констатировал Долгих. — Вы его не вскрывали?

— Не вскрывал.

— Хорошо. — Он убрал конверт в ящик стола. — Рассказывайте.

Семён и рассказал. Не всё, понятно — но достаточно, чтобы жандарм остался доволен…насколько по нему можно было понять, все таки профессия обязывает. Рассказал про скатерти, про то, как полз по полу между чужих ног, про защёлки и конверт. Не упомянул только про энергию, про скрытность в системном смысле, про ночное зрение, неплохо себя приказавшее под столом. Это всё Долгих воспринимал как «маскировку» и «пространственную сенсорику», вот и пускай так и считает, зачем грузить человека лишней информацией. Чем меньше знает начальство — тем крепче спишь. Это, кстати, из прошлой жизни мудрость, ещё с первой и единственной «нормальной» работы, где он продержался аж три месяца…и то, исключительно из-за выдающегося чувства долга и человеколюбия. Даже почти ничего на память не прихватил, только кой-какие видео с камер.

Долгих слушал молча, не перебивая. Курил — четвёртую папиросу, если Семён не сбился, — и смотрел в окно. Когда рассказ закончился, он ещё помолчал с полминуты. Потом затушил окурок в блюдце…нет, наверное это, все же, такая пепельница, очень уж не вяжется с образом.

— Шесть секунд.

— Около того. Может, семь.

— Может, семь, — Долгих качнул головой. Не первый раз продемонстрировав это движение, видимо, означающее, что информация обрабатывается где-то в жандармских извилинах. — И Штейнберг ничего не почувствовал.

— Ничего. Ну, пациент был занят, ел жаркое. Вкусное, наверное.

— Ел жаркое, — жандарм побарабанил пальцами по столу. — Знаете, что меня… смущает? Не сам факт исполнения задания — получилось красиво, но я в вас не сомневался. Меня смущает, что вы ползли по полу ресторана, под скатертями, между ножками стульев и ногами посетителей. Два метра туда и столько же обратно. И ни один человек в зале — ни официант, ни случайный посетитель, ни сам Штейнберг — не обратил внимания. Ни на исчезновение из-за стола, ни на перемещения, ни на возвращение. Это не скрытность в обычном понимании — у нас в отделении, знаете ли, имеются подобные специалисты, такова уж специфика работы. Но я с ними работал, изучал их — и должен сказать, отличий больше, чем сходства. Это не скрытность, а скорее подавление самого факта вашего присутствия в чужом сознании.

— Я же говорил…ну, пытался.

— Говорили. Но одно дело слышать, совсем другое — осознавать масштаб. Мне, честно сказать, немного не по себе.

«Пускай нервничает», — заметил Шиза. — «От нервов язва бывает, может быстрее распрощаемся».

Семён промолчал, но в целом не возражал.

— Хорошо. — Долгих вернулся к столу, открыл ящик, достал конверт. Повертел его. Печать красная, сургучная, вензель «ТМ». Всё на месте. — Результат удовлетворительный. Более чем. Экзамен сдан, но с оговорками.

— Первое: вы не проверили содержимое конверта. Я сказал — вензель «ТМ», красная печать. Вы нащупали печать в темноте и решили, что этого достаточно. А если бы в портфеле было два конверта с печатями? Три? Вы бы притащили мне не тот.

— Но был то один.

— Был. В этот раз. В следующий — может быть иначе. Вы должны уметь идентифицировать объект наверняка, а не приблизительно.

Семён кивнул. Не то, что бы был согласен, но и спорить не стал

— И второе, — жандарм помолчал. — Вы рисковали больше, чем требовалось. Ползти по полу через весь зал — это красиво, это впечатляет, это, если хотите, артистично. Но это авантюра. Были варианты проще. Но, все же, победителей не судят.

С завтрашнего дня вы числитесь внештатным сотрудником Охранного отделения. Жалованье — пятнадцать рублей в месяц, плюс… скажем так, премиальные за отдельные поручения. Жильё подыщем, не стоит вам оставаться на Разъезжей, Документы сделаем новые, все же слишком много следов осталось от имеющихся…есть вероятность лишнего внимания. Имя, раз уж привыкли, оставим то же. Антон Петрович Зимин, мещанин, двадцать четыре года.

Пятнадцать рублей. Городовые больше получали, а они хотя бы форму красивую имеют, да алкашей могут практически законно шмонать. Но если и ему прибавить «самозанятость»…

— А можно двадцать? — на автопилоте спросил Семён.

— Нет. — Долгих даже не поднял глаз. — Ещё вопросы?

— Поручения. Какого рода?

Жандарм закрыл ящик. Запер на ключ — Семён машинально оценил замок, внутренний, четыре пина, открыть можно за полторы минуты при наличии нормального инструмента. Профессиональная деформация, куда деваться.

— Разного. Наблюдение, проникновение, изъятие. Иногда —вложения или замена. Подробности узнаете в каждом конкретном случае. — Он надел пальто, застегнул на все пуговицы, как обычно. — Послезавтра к десяти утра — на Фонтанку. Получите документы и ключи от квартиры.

— На Фонтанке?

— Квартира на Гороховой, дом четырнадцать. Обставлена минимально, ремонта требует, вероятно… но жить можно. — Долгих уже стоял в дверях. — И, молодой человек… то, что случилось в «Медведе», — тоже между нами.

Долгих ушёл. Дверь закрылась. Папиросный дым повис в воздухе.

— Ну что ж, — сказал новоиспеченный сотрудник в пустую комнату. — Кажется, я теперь государственный служащий. Папа бы гордился. Мама бы обрыдалась. Бабушка бы сказала «опять во что-то вляпался, придурок ».

«У тебя нет ни папы, ни мамы, ни бабушки», — напомнил Шиза. — «В этом мире — точно. Привыкай».

— Я помню, спасибо.

«Пожалуйста. А теперь — или домой, не тормози».

На улице моросил дождь — мелкий, противный…ну,да чего он хотел от этого города. Литейный блестел мокрой мостовой, фонари расплывались жёлтыми пятнами в серой мороси. Было около десяти вечера, прохожих почти не осталось, только мобили проезжали мимо, и откуда-то с Невского доносилась далёкая музыка — то ли ресторан, то ли уличные музыканты, которые не сдавались дождю.