К шести тридцати у входа начала собираться публика. Вошёл с первой волной — не слишком рано, не слишком поздно. Отдал билет капельдинеру, поднялся по крутой лестнице на галерею. Народу здесь было негусто — человек двадцать, в основном студенты, несколько пожилых дам и парочка подозрительных типов, которые пришли сюда явно не ради искусства.

Спектакль был… ну, он был. Сема не запомнил ни названия, ни сюжета — какая-то драма, мужчина в мундире декламировал монологи, женщина в белом платье заламывала руки, статисты изображали толпу. Играли, в общем, как играли — без магии и спецэффектов, что даже разочаровало, он всё-таки ожидал… чего-то, да хотя бы летающих подсвечников. Но нет, всё было на уровне представления в родном ТЮЗе, пожалуй, даже ещё более уныло.

Впрочем, ему было не до сцены. Пока вокруг вздыхали и ахали, пока дамы в соседней ложе прижимали руки к груди, а кавалеры с важным видом кивали в такт музыке, примеряясь всё к той же груди спутниц, Семён изучал здание изнутри. Это было не просто любопытство — это был инстинкт, въевшийся в подкорку вместе с новыми навыками, ведь любое помещение, в которое ты вошёл, может стать местом засады, погони или спасения. Запоминать нужно всё, каждую деталь.

Он сидел в кресле, делая вид, что смотрит на сцену, но на самом деле его глаза сканировали зал сектор за сектором. Вон там, слева, служебный проход — замаскирован под стену, но табличку с надписью «Служебное помещение» не скроешь, если знать, куда смотреть. Вон там, справа, два выхода в фойе — один занавешен тяжёлой портьерой, другой открыт, там стоит капельдинер с программками. Между ними — лестница на балкон, узкая, крутая, с коваными перилами. Если что, по ней можно быстро подняться или спуститься, но шумная — ступени деревянные, скрипят.

Запоминал расположение дверей, коридоров, лестниц. Мысленно рисовал карту, накладывая её на реальность. Главный вход — парадный, но на виду у всех. Два боковых выхода из партера — ведут в фойе, оттуда на улицу, но там всегда толпятся зрители. Зато вот та дверь в глубине ложи — скорее всего, ведёт в коридор, который соединяет все ложи и, возможно, выходит к служебным помещениям.

Отмечал, где стоит охрана, где — капельдинеры, где — просто тёмные углы, в которых можно спрятаться. Охрана была — двое здоровенных лбов у входа в партер, ещё один прогуливался по фойе, делая вид, что любуется картинами. Капельдинеры — пожилые мужчины и женщины в форменных жилетках — стояли у каждого входа, но смотрели в основном на билеты, а не на лица. Их задача — проверить, что ты пришёл, а не что ты уходишь.

Под лестницей на балкон — ниша, где стоял большой фикус в кадке. Между колоннами в фойе — пространство, куда не доставал свет люстр. В конце коридора, ведущего к уборным, — тупичок, заставленный какими-то ящиками. В случае чего — можно переждать, перевести дух, сменить облик.

Во время антракта Семён не пошёл в буфет, как все нормальные люди. Вместо этого он прошёлся по этажам — якобы в поисках того самого буфета, но на самом деле методично исследуя каждый закоулок. Навык скрытности подсказывал: в толпе ты незаметен, если двигаешься с той же скоростью, что и все, и с таким же отсутствующим выражением лица. Люди видят цель, а не того, кто рядом.

Он поднялся на второй ярус, прошёл мимо дам, обсуждающих последние сплетни, мимо мужчин, курящих в специальной комнате, мимо парочек, уединившихся в нишах.

И нашёл то, что искал: служебную дверь за кулисы, замаскированную портьерой. Тяжёлая бархатная ткань, такая же, как на окнах, скрывала неприметную деревянную дверь в конце коридора, который, казалось, вёл в тупик. Если не знать, пройдёшь мимо — решишь, что там просто стена. Но Семён заметил, что портьера чуть колышется, хотя рядом нет окна, — значит, за ней либо сквозняк, либо проход.

Он оглянулся — никого. Шагнул к портьере, отодвинул край. Дверь. Обычная, крашеная, с латунной ручкой. Он нажал на ручку — заперто. Но замок был такой, что Семён мысленно хмыкнул. Защёлка. Самая обычная, простейшая защёлка, которую можно открыть ногтем. Заодно проверил чёрный ход. Тот нашёлся в самом конце фойе, за очередной портьерой, ведущей, казалось бы, в чулан. Семён толкнул дверь — заперто. Замок чуть серьёзнее — врезной, с язычком, но тоже без фокусов. Обычный английский замок, который он вскроет за минуту, если понадобится. Запасной путь отступления, значит.

Он выглянул в окошко рядом с дверью — чёрный ход вёл в узкий переулок, заставленный мусорными баками. Там было темно, грязно и, главное, пусто. Если рвануть туда, а потом нырнуть в лабиринт дворов — можно оторваться от любой погони.

Спектакль закончился в десять с чем-то. Публика потянулась к выходу — галёрка пустела первой, потом бельэтаж, потом партер. Семён, разумеется, к толпе не присоединился. Вместо этого он нырнул в дальний угол галереи — туда, куда не смотрели ни зрители, ни служители, ни запоздалые уборщицы. Там, за последним рядом лавок, была ниша, образованная выступом стены, наполовину закрытая пыльной портьерой.

Сема заметил эту нишу ещё в антракте. Теперь настало время проверить теорию практикой.

Ниша была крошечной — сидеть нельзя, только стоять, прижавшись к стене спиной, лопатками, затылком. Сантиметров сорок в глубину, метр в ширину. Тесная, душная, пахнущая старой пылью и, кажется, мышами. Зато — не видно ни со стороны прохода, ни с лестницы. Никто не заглядывает в такие углы. Никто не думает, что там может прятаться человек.

Встал в нишу, вдавился в стену так сильно, словно хотел стать её частью. Натянул портьеру — тяжёлую, бархатную, когда-то бордовую, а теперь выцветшую до грязно-розового. Ткань упала, скрыв его от внешнего мира, оставив только узкую щель на уровне глаз, через которую можно было наблюдать. И замер.

Активировал скрытность на минимум. Он уже успел изучить этот навык — полноценное включение сжирало энергию, оставляя после себя слабость и головокружение. Но лёгкая, фоновая работа позволяла оставаться незамеченным, пока сам не шевелишься. Чувствовалось, как навык обволакивает его, приглушает тепло тела, замедляет сердцебиение, делает дыхание почти незаметным. Теперь он был не человеком в нише, а просто тенью за портьерой, просто сгустком темноты, на который никто не обратит внимания.

Через минуту зал опустел окончательно. Семён слышал, как стихают шаги на лестницах, как затихают голоса, как где-то внизу хлопают двери. Потом наступила тишина, которую нарушали только далёкие звуки улицы да скрип старого дерева.

Началось самое сложное — ждать.

Семён стоял неподвижно, чувствуя, как затекают мышцы, как немеют ноги, как сводит спину от напряжения. Навык терпения, которого у него не было, но который теперь был частью него, нашёптывал: дыши ровно, расслабляйся внутри, не думай о неудобстве. Преврати боль в фоновый шум. Ты можешь стоять так часами. Ты уже стоял.

Звуки пустеющего театра: шаги, голоса, хлопанье дверей. Потом — тишина. Потом — ещё шаги, но уже другие, деловитые: уборщица? сторож? Скрип половиц, звук ключа в замке. Проверка помещений? Шаги приблизились к галерее, задержались на лестнице — потом удалились. Не проверил. Или проверил — но бегло, лампой мазнул, убедился, что никого нет, пошёл дальше.

Визитер ждал. Час. Полтора. Системные часы перевалили за полночь. Театр затих окончательно. Где-то далеко, внизу, ещё горел свет — видимо, сторожка, — но ни шагов, ни голосов.