Семён вошёл, стараясь выглядеть так, будто заходит сюда каждый день. Лёгкий грим под привычный уже образ Зимина — борода, усы, парик. Костюм. Ботинки. Галстук, который, правда, завязан криво, потому что завязывать галстуки его не учили ни в этой жизни, ни в прошлой, а маскировка почему-то не помогла… наверное, это всё же к классу «политик» больше относится.

— Столик на одного, — сказал он официанту тоном, который репетировал перед зеркалом двадцать минут. — У окна, если можно.

— Пожалуйте, — официант скользнул оценивающим взглядом по костюму, по лицу, по ботинкам. Видимо, результат оценки оказался удовлетворительным, потому что он всё-таки провёл Семёна к столику с видом на достаточно оживлённую улицу.

Меню. Настоящее меню, на плотной бумаге, с ценами. Семён раскрыл его и минуту просто смотрел, привыкая к тому, что выбор — это не «щи или каша», а три страницы блюд. Борщ — двадцать копеек. Котлеты телячьи — тридцать пять. Рыба под белым соусом — сорок. Жаркое с грибами — полтинник. Пирожное — от десяти. Чай — от пяти. Водка… водка тоже была во внушающем уважение ассортименте, но нет, спасибо, голова нужна ясная.

Он заказал борщ, котлеты и чай. Подумал — и добавил пирожное. Жить-то один раз. Ну, в его случае — минимум два, но суть та же.

Борщ принесли в фарфоровой тарелке — с ложкой сметаны, с зеленью, со свежим белым хлебом. Семён зачерпнул ложкой, поднёс ко рту… и закрыл глаза.

Густой, наваристый, сияющий рубиновым отблеском, со сладостью свёклы, с жаром идущего в комплекте стручка перца. Сметана, добавленная щедрой ложкой, обволакивала томатную кислинку, делала её мягче, нежнее. Капуста — мягкая, не разваренная, а именно та консистенция, когда она ещё чуть хрустит. Мясо — настоящее мясо, не жилы и не обрезки, а кусочки говядины, которые тают на языке.

— Ё… — начал Семён и вовремя осёкся. Приличное место, однако. Антон Петрович Зимин таких слов не употребляет. Хотя, может, и употребляет — понаехавший из Вологды, чего с него взять.

Котлеты оказались не хуже. Прожаренные снаружи, розовые внутри, с хрустящей корочкой. С гарниром из картошки, политой маслом. С солёным огурцом на краю тарелки. Ел медленно, очень уж хотелось растянуть удовольствие. Чай тоже не разочаровал — крепкий, горячий, в стакане с чеканным подстаканником. Пирожное — что-то типа наполеона, тонкие хрустящие слои теста, прослоенные заварным кремом, который таял, едва коснувшись языка.

— Рубль десять, — подсчитал он, расплачиваясь. — Раз в десять дороже привычных трактиров… и в двадцать — совсем отстойных. Жаба была зла. Но, выходя на Гороховую, поймал себя на мысли, что впервые за всё время в этом мире чувствует себя человеком. Сытым, одетым, с крышей над головой, с деньгами в кармане.

Привычка к хорошей еде появилась быстро. Не каждый день, конечно, — но два-три раза в неделю Семён заходил в трактир или в одну из чайных, расплодившихся по городу, и позволял себе полноценный обед. Организм, кстати, отблагодарил улучшившимся самочувствием, восьмёрка в теле плюс выносливость плюс оберег плюс нормальное питание — комбинация работала как швейцарские часы. Как те самые, которые он продал старому Моисею, да.

Одежды тоже прибавилось. К костюму добавилось пальто — тёмное, суконное, с бархатным воротником, вполне приличное и, что главное, тёплое. Шляпа — котелок, чуть поношенный, зато не мятый. Перчатки — кожаные, подбитые фланелью. Зонт — чёрный, складной, с костяной ручкой. Семён Антон Петрович Зимин, мещанин двадцати семи лет, становился с каждым днём всё солиднее и состоятельнее. Дворник на Разъезжей уже кланялся ему без подозрений. Соседка уважительно провожала взглядом, когда он проходил мимо её двери.

Полоска опыта росла — медленно, но стабильно. Театральная работа давала больше, чем уличная, — система явно учитывала сложность исполнения, особенности обстановки, качество маскировки, присутствие охраны… да много ещё что. Но до четвёртого уровня было ещё далеко.

Два-три дня подготовки: выбор театра, сбор информации, подготовка образа. Вечер — работа: билет, антракт, добыча. Следующий день — реализация: Мойша, Сенной, случайные барыги. И снова подготовка. Колесо сансары, так сказать. Параллельно шло пополнение арсенала для маскировки. Каждый театр добавлял что-то: в Михайловском он разжился набором грима для возрастных ролей и потрясающим седым париком. Слегка пахло нафталином — даже после двух стирок, но в целом шикарное приобретение. В крошечном театре на Офицерской — целым чемоданчиком с накладными носами. Семён не подозревал, что такое бывает. Красота. Точнее — уродство, но какое полезное.

Очередной театр назывался «Новый Драматический» и располагался на Моховой, в здании, которое раньше, если верить вывеске, было чем-то вроде танцевального клуба. Небольшой зал на двести мест, партер и один ярус. Публика — смешанная: студенты, интеллигенция, офицеры, немало симпатичных барышень… уже, кстати, можно без шуток попробовать подкатить. Ничего особенного, средний театрик, каких в Петербурге больше дюжины, как бы не две.

Давали что-то по Островскому. Но это не точно — Семён не вникал, он вообще слабо разбирался в местном репертуаре, только научился делать заинтересованный вид, даже беседу поддерживать и кивать в тему. Семён пришёл в образе номер четыре — тёмноволосый, с аккуратными усами и бакенбардами, в костюме и с зонтом. Расслабленный, уверенный в себе молодой человек, пришедший в театр ради самого театра.

Первый акт — скучный. Актёры переигрывали, актрисы переигрывали ещё больше, декорации шатались от каждого хлопка дверью. Сема привычно сканировал зал, оценивая потенциальных жертв. Вон тот пожилой господин с моноклем — часы в жилетном кармане, цепочка видна. Вон та пара — он лысый, она с буклями — у неё сумочка на запястье, у него бумажник во внутреннем кармане. Вон тот офицер… нет, офицеров лучше не трогать, себе дороже, неодарённые среди этой братии были скорее исключением — и тоже могли неприятно удивить.

Антракт.

Семён двинулся в поток, вписываясь в жаждущую пожрать толпу, привычно выбирая угол захода. Цель — пожилой господин с моноклем. Часы, судя по цепочке, золотые, а монокль в золотой оправе дополнительно намекал на платёжеспособность. Господин стоял у буфетной стойки, ожидая заказа, и рассеянно оглядывал зал — как человек, который бывал в театрах сотни раз и давно перестал замечать подробности.

Пристроился чуть сзади и левее, делая вид, что рассматривает программку.

Ощущение слежки.

Он сразу осознал это ощущение — навык скрытности давал не только умение прятаться, но и понимание, когда прятаться нужно. Кто-то смотрел на него — целенаправленно, пристально, профессионально. Так смотрят охотники на дичь. Или охранники — на подозрительного типа. Не стал оборачиваться. Не стал суетиться. Просто убрал руку от чужого кармана, свернул программку, шагнул к стойке. Заказал чай. Оплатил. Взял стакан. Отошёл к стене. Всё это — спокойно, естественно, не привлекая внимания. Типичный зритель в антракте.

Ощущение слежки не исчезло. Оно, зараза такая, усилилось.

— Кто? — прошептал Семён, отпивая чай и сканируя зал глазами.

Буфет был полон — человек шестьдесят, может, семьдесят, все перемешались, все двигались. Выделить из этой массы одного наблюдателя… нет, навык подсказывал не конкретного человека, а направление. Справа. Примерно. Там, у колонны. Или рядом с колонной. Или…