Семья обсуждала простые, понятные вещи. Мама рассказывала про новую сотрудницу в бухгалтерии, которая перепутала ведомости. Вера тараторила про то, что им задали на лето гербарий собирать, а она хочет найти редкий папоротник. Отец иногда вставлял веские реплики.

Юра слушал их и понимал: вот это и есть счастье. Не миллионы на счету, не премьеры в Каннах, не лайки в соцсетях. А вот этот стол, эта сковородка, этот живой отец, который ворчит на телевизор, эта мама, которая подкладывает ему лучший кусочек.

Это была жизнь, которую он потерял, променял на карьеру, на амбиции, на суету. И теперь ему дали второй шанс.

— Спасибо, мам, очень вкусно, — сказал он, отодвигая пустую тарелку.

— На здоровье. Чай будешь?

— Позже. Я пойду, почитаю немного.

Он взял сверток со стола и пошел в свою комнату.

Там было уже темно, только свет уличного фонаря пробивался сквозь листву тополя за окном, рисуя на полу причудливые тени. Вера осталась смотреть телевизор с родителями.

Юра включил настольную лампу с зеленым абажуром. Свет выхватил из полумрака потертую клеенку стола, стопку тетрадей.

Он развязал бечевку. Серая бумага упала на стол. Темно-синий переплет, золотые буквы. «Работа актера над собой».

Он открыл книгу. Страницы пахли временем. На полях действительно были пометки карандашом — галочки, восклицательные знаки, короткие слова: «Точно!», «Спорно», «Проверить». След мысли человека, который погиб в сорок первом.

Юра провел ладонью по странице.

«Я не подведу, — мысленно сказал он неизвестному владельцу. — И тебя, Борис Львович, не подведу. И себя».

Он достал чистую тетрадь, ручку. На первой странице вывел дату: 3 июня 1969 года.

И ниже написал:

ПЛАН.

* Понять физику этого тела. Голос, пластика, зажимы.

* Найти учителя. (Узнать про драмкружок в ДК).

* Не врать. Ни на сцене, ни в жизни.

* Беречь их. (Стрелочка в сторону двери, где слышны голоса родителей).

Он положил ручку. Посмотрел в окно. Москва за стеклом засыпала. Гасли окна, стихал шум машин. Где-то далеко прогрохотал последний трамвай.

День закончился. Самый длинный день в его жизни.

Юра выключил лампу, разделся и лег в кровать. Прохладная наволочка коснулась щеки. Тело гудело приятной усталостью.

В голове больше не было паники. Был покой. И была цель.

Завтра будет новый день. Четвертое июня. И он будет готов.

Сон навалился мгновенно, черный, глубокий, без сновидений. Сон человека, который вернулся домой.

Тишина в квартире стояла не мертвая, а выжидающая. Она была наполнена тиканьем ходиков на кухне, гудением холодильника и далеким, приглушенным шумом улицы, пробивающимся сквозь двойные рамы. Родители ушли на работу полчаса назад — хлопнула дверь, лязгнул замок, и эти звуки отсекли утреннюю суету, оставив Юру наедине с пространством, которое ему предстояло освоить. Вера убежала в школу еще раньше, у нее начиналась летняя отработка на пришкольном участке.

Юра сидел на кровати, слушая эту тишину.

Это было странное чувство — быть хозяином и вором одновременно. Он находился в своей комнате, сидел на своей кровати, но каждая вещь вокруг казалась уликой в деле о похищении личности. Взрослый разум, циничный и расчетливый, понимал: чтобы выжить, чтобы не спалиться на мелочах, нужно провести инвентаризацию. Нужно понять, кем был Юрий Павлович Лоцман до того, как в его черепную коробку подселился тридцатичетырехлетний режиссер из будущего.

Нужно было провести археологические раскопки. И главным курганом, хранящим тайны ушедшей цивилизации детства, был письменный стол.

Юра встал и подошел к окну. Стол стоял торцом к подоконнику, чтобы свет падал слева — вечное правило советской эргономики. Поверхность была застелена толстой клеенкой с геометрическим узором, местами прорезанной ножом (видимо, строгали карандаши или мастерили модели) и заляпанной чернильными кляксами, въевшимися в структуру материала намертво.

Он провел ладонью по столу. Шероховатость клеенки, бугорки застывшего клея, царапины. Это была карта жизни. Вот здесь, справа, прожженное пятнышко — явно баловались с лупой или паяльником. А здесь, с краю, выцарапано «Спартак — чемпион».

Юра выдвинул верхний ящик. Он подался с трудом, заедая на перекошенных полозьях, и пахнуло оттуда так остро и узнаваемо, что закружилась голова. Пахло грифельной крошкой, ластиком, сушеными мандариновыми корками и дешевой пластмассой.

Содержимое ящика представляло собой хаос, типичный для шестнадцатилетнего пацана, у которого в голове ветер, а в сердце — жажда подвигов, но никак не порядок.

Сверху лежала груда ручек. Дешевые шариковые, за тридцать пять копеек, с прозрачными гранеными корпусами, сквозь которые видны синие стержни. Несколько перьевых — «Авторучка», с закрытым пером, которыми в старших классах уже почти не писали, но хранили как запасные. Огрызки карандашей «Конструктор» разной степени твердости. Транспортир с отломанным уголком.

Юра разгреб канцелярский завал. Под ним обнаружились сокровища посерьезнее.

Школьный дневник за девятый класс. Твердая обложка, обернутая в плотную синюю бумагу. На титульном листе — размашистая, с наклоном влево (надо запомнить!) надпись: «Лоцман Юрий. 9 „Б“ класс».

Он открыл дневник. Страницы были заполнены неровным, скачущим почерком. Торопливым. Буквы то наезжали друг на друга, то разбегались, как тараканы. Это был почерк человека, который мыслит быстрее, чем пишет, и которому физически больно выводить эти крючки, когда за окном жизнь.

Оценки пестрели разнообразием, рисуя психологический портрет лучше любой характеристики.

Алгебра — тройка, тройка, тройка, вдруг четверка (жирная, видимо, списал), снова тройка.

Геометрия — твердое «уд».

Химия — тут вообще поле битвы. Двойки, исправленные лезвием на тройки, замечания красной пастой: «На уроке занимался посторонними делами!», «Чуть не устроил взрыв в лаборатории! Родителей в школу!».

Юра усмехнулся. Оригинальный Юрка не дружил с точными науками. Это было хорошо. Значит, внезапное увлечение театром не будет выглядеть как предательство физики — предавать там было нечего.

Зато гуманитарный цикл радовал. Литература — сплошные пятерки, иногда с плюсом. История — пять. Обществоведение — пять.

На развороте за апрель, поперек граф с домашним заданием, красной ручкой учителя было выведено: «Лоцман на уроке литературы вместо сочинения о Базарове читал стихи Есенина! Поведение — неуд!».

— Наш человек, — прошептал Юра. — Бунтарь, значит. Есенина читал. В шестьдесят девятом это уже не криминал, но все равно вызов.

Он пролистал дневник до конца. Последняя страница, где обычно писали список литературы на лето, была девственно чиста. Зато на форзаце синей шариковой ручкой был нарисован сложный, детально проработанный рисунок: танк Т-34, штурмующий какой-то холм. Траки гусениц были выписаны с маниакальной тщательностью, из дула вырывался клуб огня, а над башней развевался флаг.

Рисунок был хорош. Не уровень художественной школы, но чувствовалась рука, чувствовалась динамика. Юра попробовал представить, как он сейчас возьмет ручку и нарисует танк. Вряд ли получится. Его взрослая рука привыкла к клавиатуре, к сенсорным экранам, к редким подписям в ведомостях. Мелкая моторика изменилась.

Это была проблема.

Юра достал из стопки чистую тетрадь в линейку — «12 листов, цена 2 коп.». Взял шариковую ручку. Привычно зажал её между средним и указательным пальцами.

Тело отозвалось странным сопротивлением. Пальцы подростка легли на корпус ручки иначе — чуть выше, с более сильным нажимом. Мышечная память Юрки Лоцмана вступила в конфликт с мышечной памятью режиссера из двадцать первого века.

Он попробовал написать слово: «Здравствуйте».

Рука дрогнула. Буквы получились слишком ровными, слишком округлыми. Взрослыми. Это был почерк человека, который уже никуда не торопится. Он сравнил с дневником. Ничего общего. Если мама или учительница увидят, сразу спросят: «Ты чего, руку сломал? Или подделываешь?»