«Оркестр перед сеансом, — вспомнил Юра, и сердце кольнуло сладкой ностальгией. — Господи, они играют живую музыку перед фильмом. Не крутят рекламу попкорна, не долбят трейлерами блокбастеров. Они слушают Моцарта».

Он подошел к буфету. Витрина сияла чистотой. Пирожные «Корзиночка» с грибочками из крема, эклеры, политые шоколадной глазурью, бутерброды с полукопченой колбасой и, конечно, конусы с соком.

— Томатный, пожалуйста. И корзиночку.

Буфетчица в накрахмаленном кокошнике налила густой, красный сок из стеклянного конуса. Юра взял стакан, соль в розеточке на прилавке, алюминиевую ложечку. Посолил, размешал.

Вкус был насыщенным, настоящим. Помидоры, выросшие под солнцем, а не в гидропонной теплице.

Он стоял у высокого круглого столика, ел песочную корзиночку, крошащуюся в пальцах, слушал, как оркестр заиграл вальс Штрауса, и наблюдал за публикой. Девушки поправляли прически у зеркал, мужчины одергивали пиджаки. Люди пришли в свет. Для них это был праздник. Выход из обыденности.

Звонок — резкий, школьный — возвестил о начале запуска в зал.

Огромный зрительный зал амфитеатром уходил вниз, к белой простыне экрана, задернутой тяжелым бархатным занавесом. Кресла были жестковатыми, деревянными, но обитыми приятным на ощупь плюшем вишневого цвета.

Юра протиснулся на свое место. Соседями оказались пожилая пара: интеллигентный старичок с бородкой клинышком и его супруга, державшая в руках ридикюль. Справа плюхнулись двое солдат-срочников в увольнительной, пахнущие кирзой и дешевым табаком.

Свет начал медленно гаснуть. Зал затих. Не мгновенно, как по команде, а волной — шепот стихал, кашель прекращался, скрип кресел смолкал. Сотни людей превращались в единый организм, готовый воспринимать чужую историю.

Луч проектора прорезал темноту, затанцевав пылинками в луче света.

Сначала — киножурнал. «Новости дня».

На экране, под бравурную музыку, комбайны плыли по бескрайнему пшеничному морю. Диктор с голосом, от которого хотелось выпрямить спину и пойти строить БАМ, вещал о рекордных урожаях на Кубани. Потом показали Леонида Ильича Брежнева — еще не того шамкающего старца из анекдотов, которого помнил Юра, а вполне бодрого мужчину с густыми бровями, вручающего ордена космонавтам.

Зал смотрел внимательно. Кто-то шёпотом комментировал, кто-то кивал. Это была их реальность. Их страна. Могучая, огромная, понятная. Юра поймал себя на мысли, что смотрит на это не с цинизмом человека, знающего про застой и дефицит, а с какой-то щемящей грустью. Они верили. И эта вера давала им силу, которой так не хватало в его двадцать первом веке.

Потом журнал закончился, экран моргнул, и началась комедия. «Бриллиантовая рука».

Юра видел этот фильм раз пятьдесят. Знал каждую реплику, каждый жест Миронова, каждую ужимку Никулина. Он мог бы озвучивать его с закрытыми глазами.

Но он никогда не смотрел его так.

Когда на экране герой Никулина выпал из багажника «Москвича», зал взорвался хохотом. Это был не вежливый смешок, не смайлик «LMAO» в комментарии. Это был громовой, искренний, сотрясающий стены хохот пятисот человек. Люди смеялись до слез, хлопали себя по коленям, толкали соседей локтями. Солдаты справа ржали так, что кресла тряслись. Интеллигентный старичок слева вытирал платочком выступившие слезы и приговаривал: «Ой, уморили… Ой, шельмы…»

Юра смеялся вместе с ними.

Сначала натужно, пытаясь подстроиться, но потом волна общей радости подхватила его, смыла интеллектуальную шелуху, смыла знание сюжета. Он смеялся не над шутками. Он смеялся от счастья быть частью этого смеющегося, живого, теплого человеческого моря.

Он чувствовал, как энергия перетекает от человека к человеку. Никакой домашний кинотеатр, никакой 8К-телевизор не мог дать этого ощущения. Ощущения, что ты не один. Что твоя радость умножается на радость соседа.

«Вот оно, — пронеслось в голове. — Вот почему театр не умрет. Кино — это консервы, запечатленные навсегда. Но зритель… Зритель каждый раз новый. И эта химия — она происходит здесь и сейчас. Я хочу этого. Я хочу стоять там, на сцене, и управлять этой энергией. Заставлять их смеяться, плакать, затихать. Держать этот зал на ладони».

В сцене, когда Миронов запел про остров невезения, кто-то в задних рядах начал тихонько подпевать. И никто не шикнул. Наоборот, подхватили другие.

Юра вышел из кинотеатра ошалевший, оглушенный, но странно обновленный. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая московское небо в нежные абрикосовые тона. Тени стали длинными, мягкими. Жара спала, уступив место приятной вечерней прохладе.

Он шел к метро, не чувствуя ног. Внутри все еще звучал смех зала. Страх, который преследовал его с утра — страх быть чужим, страх быть разоблаченным, — отступил. Да, он пришелец. Да, он знает будущее. Но он человек. И он может смеяться вместе с ними. Значит, он может здесь жить.

Дорога домой заняла почти час. В метро в час пик было тесно, но это была не та агрессивная, локтями-в-ребра теснота будущего. Люди уступали места, передавали книги, помогали держать тяжелые сумки. Юра висел на поручне, зажатый между грузным мужчиной с чертежным тубусом и девушкой с букетом пионов. Запах цветов перебивал запах резины и пота.

На станции «Сокол» он вынырнул на поверхность. Район уже погружался в ленивую вечернюю истому.

Знакомый двор встретил его симфонией звуков. Стучали костяшки домино — за деревянным столом под грибком собрались местные мужики.

— Рыба! — гаркнул кто-то азартно.

— Дупль пусто! — отозвались с другой стороны.

На лавочках сидели бабушки — вечные стражи порядка, знающие всё про всех.

— А Лоцман-то, младший, гляди, с книжкой идет, — донеслось до Юры, когда он проходил мимо. — Умный мальчик, не то что эти, с гитарами…

Он сдержал улыбку, вежливо кивнул:

— Добрый вечер, Марья Ивановна.

— Здравствуй, Юрочка, здравствуй. Мать-то с работы пришла уже, беги.

Подъезд. Ступени. Третий этаж. Дверь, обитая коричневым дерматином с шляпками декоративных гвоздей.

Он открыл замок своим ключом — привычка проверять карманы перед выходом сработала, ключ был при нем.

Квартира пахла жареной картошкой с укропом. Этот запах был настолько густым, что его можно было резать ножом и намазывать на хлеб. Самый уютный запах в мире.

— Я дома! — крикнул он с порога, вешая кепку на крючок.

— Мой руки, садись, мы тебя ждем! — отозвалась мама из комнаты.

Он быстро ополоснул лицо прохладной водой, смывая дорожную пыль и липкость метро. Взглянул в зеркало ванной. Глаза больше не казались такими испуганными. В них появилась какая-то новая, спокойная глубина.

В большой комнате, которая служила и гостиной, и столовой, работал телевизор «Рекорд». Черно-белая картинка рябила, но звук был четким — шла программа «Время». Диктор с каменным лицом читал новости о международном положении.

Отец сидел в кресле, уже переодевшийся в домашние тренировочные штаны и майку. На коленях — раскрытый журнал «За рулем». Вера раскладывала вилки на столе.

— Где пропадал? — спросил отец, не отрываясь от экрана. Тон был мирным, без утреннего напряжения.

— В центре был. В кино ходил, — Юра сел за стол, положив сверток с книгой на край. — На «Бриллиантовую руку».

— Дело хорошее, — одобрил отец. — Смешное кино. Никулин там, конечно, дает… А это что? — он кивнул на сверток.

— Книгу купил.

— Учебник?

— Вроде того. Станиславский.

Отец хмыкнул, но комментировать не стал. Видимо, решил придерживаться стратегии вооруженного нейтралитета.

Мама внесла огромную чугунную сковороду, поставила её на деревянную подставку в центре стола. Картошка шкворчала, золотистые ломтики блестели маслом, щедро пересыпанные зеленым укропом. Рядом появились миска с квашеной капустой, нарезанный «Бородинский» хлеб и тарелка с селедкой под луковыми кольцами.

— Налетай, — скомандовала мама.

Ужин проходил под мерное бормотание телевизора и звон вилок. Юра ел жадно. Жареная картошка, да с черным хлебом, да с хрустящей капустой — после целого дня на ногах это казалось пищей богов.