— Стоп! — снова прервал Юра. — Опять наигрыш. Ты любуешься собой. «Ах, как я красиво стою под луной». А там комары, Света! Там сыро! Тебе холодно!

— Да какие комары⁈ — взорвалась она. — Лоцман, ты достал! Ты стал занудой! Ты как сухарь! Верни того Юрку, который был на экзамене! С которым мы летали! А сейчас ты как… как бухгалтер! «Здесь не так, тут не этак». Душно с тобой!

Она пнула стул. Глаза на мокром месте.

Юра подошел к ней. Спокойно. Взял ее за плечи. Его руки были жесткими.

— Света, послушай меня. То, что было на экзамене — это была истерика. Это был аффект. Это работает один раз. На второй раз это будет фальшь. А на десятый ты сойдешь с ума. Ты хочешь быть любителем? Иди в драмкружок, играй Снегурочку. Там тебя похвалят. Но если ты хочешь в профессию… если ты хочешь, чтобы тебя Золотницкий уважал… тебе нужна база. Железобетонная база.

Он смотрел ей в глаза.

— Я сухарь, да. Я зануда. Но я строю фундамент. А ты пытаешься строить крышу без стен. Она рухнет, Светка. И придавит тебя.

Света сопела, глядя на него исподлобья. В ее зеленых глазах боролись обида и понимание. Она была умной девочкой. Интуитивной. Она чувствовала, что он прав, но гордость мешала признать.

— Ладно, — буркнула она наконец. — Строитель. Что делать?

— Проходка. Ты выходишь из-за кулисы, видишь меня, пугаешься, потом радуешься. Молча. Десять раз. Пока я не поверю.

— Десять⁈

— Хоть сто. Поехали.

И они начали пахать.

Раз. «Не верю. Ты вышла, как на парад».

Два. «Глаза пустые».

Три. «Слишком резко».

Четыре. «Лучше, но руки куда дела?»

На седьмой раз Света взмокла. Прическа растрепалась. Злость ушла, осталась тупая физическая усталость. И эта усталость сняла зажимы.

Восемь.

Она вышла. Увидела его. Замерла. Плечи опустились. В глазах мелькнул испуг — настоящий, простой испуг девчонки, которая боится, что ее прогонят. А потом — робкая, теплая улыбка.

— Верю, — выдохнул Юра.

В этом «верю» было больше любви, чем в любой серенаде.

Света обессиленно опустилась на пол, прямо на пыльный линолеум.

— Сволочь ты, Лоцман, — сказала она беззлобно, вытирая лоб. — Гестапо.

Юра сел рядом. Достал из сумки бутылку с водой (лимонад «Буратино», теплый). Протянул ей.

— Пей.

Она жадно припала к горлышку. Кадык на тонкой шее дергался. Потом передала бутылку ему.

Юра допил остатки.

Они сидели в полумраке пустого зала, плечом к плечу. Уставшие. Потные. Счастливые тем тяжелым, трудовым счастьем, которое бывает у шахтеров после смены.

— А знаешь, — сказала Света тихо, глядя на пустую сцену. — Получилось ведь. Я почувствовала. Я не думала, как встать. Ноги сами встали.

— Это и есть техника, Света. Когда тело знает, что делать, душа может летать.

Она положила голову ему на плечо.

— Ты странный, Юрка. Иногда мне кажется, что тебе сто лет. Ты говоришь как дед. А иногда… — она провела пальцем по его коленке, где была дырка на трениках. — Иногда ты такой пацан.

Юра промолчал. Ему было тридцать четыре. И шестнадцать. И сто.

— Пора домой, — сказал он, вставая и подавая ей руку. — Завтра в шесть утра пробежка.

— Ты и бегаешь⁈ — ужаснулась Света.

— И тебе советую. Дыхалка, Светка. Дыхалка.

Дома все уже спали.

Юра прокрался в свою комнату как вор. В прихожей тикали часы, отсчитывая секунды уходящего дня.

Он не стал включать верхний свет. Щелкнул настольной лампой. Желтый круг света выхватил из темноты поверхность стола: стопку книг из библиотеки, тетрадь за две копейки, ручку.

Тело ныло. Мышцы ног гудели после утреннего бега и турника. Скулы болели после пробки. Спина затекла после репетиции. Но это была правильная боль. Боль роста.

Он сел за стол. Открыл тетрадь.

*'23 июня 1969 года. Понедельник.

* Дыхание — 3 подхода. Слабо. Надо увеличивать интервал.

* Дикция — пробка работает. Звук «Ш» проваливается.

* Этюд со Светой — нашли органику через физическое действие. Она молодец. Глина мягкая, но огонь внутри настоящий.

* Вывод: я не режиссер. Я — ремесленник. И мне это нравится'.*

Он отложил ручку.

Посмотрел в окно.

Двор спал. Темные громады домов с редкими горящими окнами напоминали декорации к какой-то глобальной пьесе. Где-то там, в темноте, ходил Гена-дворник, или просто тень от дерева качалась на ветру.

Юра подошел к окну, прислонился лбом к стеклу.

В 2024 году в это время он бы сидел в баре или скроллил ленту, чувствуя пустоту и выгорание. Здесь, выжатый как лимон, он чувствовал себя наполненным до краев. Он строил себя заново. Кирпичик за кирпичиком.

— От топота копыт пыль по полю летит, — прошептал он скороговорку.

Четко. Звонко. Каждая буква на своем месте.

— Пыль по полю летит, — повторил он громче.

Он выключил лампу. Темнота мягко обняла комнату.

Завтра вторник. Библиотека. Вершинин. Репетиция. Бег.

Машина запущена. И остановить ее уже невозможно.

В четверг вечером квартира пахла не уютом, а тревогой и почему-то железом.

Юра сидел в своей комнате за столом, обложенный книгами. Перед ним лежал раскрытый томик Островского, но буквы плясали перед глазами, не желая складываться в реплики купцов-самодуров. Взгляд то и дело убегал к окну, за которым сгущались душные, предгрозовые сумерки. Воздух в Москве стоял плотный, неподвижный, как вата.

Хлопнула входная дверь.

Юра вздрогнул. Обычно отец возвращался с работы тихо, уставший после смены, шаркая ногами. Сегодня шаги были быстрыми, тяжелыми, решительными. Так ходит человек, который несет весть.

— Юрка! — голос отца прозвучал из прихожей громко, с непривычной, форсированной бодростью. — А ну, выходи! Разговор есть!

Юра закрыл книгу. Сердце почему-то ёкнуло и пропустило удар. Это была интуиция — та самая, взрослая, натренированная годами ожидания подвоха от судьбы.

Он вышел в коридор.

Павел Григорьевич стоял под вешалкой, даже не сняв кепку. Глаза его блестели, лицо раскраснелось. От него пахло проходной: мазутом, дешевым табаком и той специфической кисловатой пылью, которой пропитаны стены любого большого завода.

— Смотри, сын! — он хлопнул ладонью по тумбочке.

На полированной поверхности, рядом с телефоном, лежал серый картонный бланк.

— Что это? — спросил Юра, чувствуя, как внутри разливается холод.

— Путевка в жизнь! — отец снял кепку, бросил ее на полку. — Был у начальника цеха. У Иваныча. Еле уговорил, у них план горит, учеников брать не хотят, возни много. Но я надавил. Сказал: парень толковый, руки из плеч, мой сын.

Он шагнул к Юре, положил тяжелые руки ему на плечи.

— С понедельника выходишь. Учеником токаря во второй цех. К Петрову в бригаду. Он мужик строгий, но справедливый. Через полгода разряд получишь. Зарплата — восемьдесят рэ для начала, плюс прогрессивка. А там, глядишь, и на вечерний в МАИ направим.

Отец сиял. Он искренне верил, что принес сыну дар. Он решил проблему. Он обеспечил будущее. Он спас сына от химеры театра и дал ему в руки настоящий, весомый кусок хлеба.

Юра смотрел на серый бланк. «Направление в отдел кадров завода „Знамя Труда“…». Буквы были отпечатаны на плохой бумаге, смазались.

— Пап, — сказал он тихо. — Мы же договаривались.

Улыбка сползла с лица отца, как штукатурка со старой стены.

— О чем? — голос его сразу сел, стал глухим.

— О шансе. Ты обещал. У меня экзамены через неделю. Я готовлюсь. Я не могу на завод.

Отец отступил на шаг. Его руки упали. В глазах, только что сиявших гордостью, плеснулась такая боль и обида, что Юре стало физически стыдно. Словно он ударил ребенка, который принес ему свой лучший рисунок.

— Экзамены… — повторил отец. — Все играешься? Я думал, это так… блажь. Лето, каникулы. А ты уперся?

— Я не уперся. Я выбрал.

— Выбрал он! — голос отца начал наливаться металлом. — Сопляк! Что ты выбрать можешь? Ты жизни не видел! Ты пороха не нюхал! Я тебе судьбу устраиваю, я перед людьми унижаюсь, прошу, а он нос воротит? «Знамя Труда» ему не подходит? Интеллигенция!