Вкус ее губ — сладкий, теплый, живой — стер все: память о 2024 годе, знание о распаде СССР, цинизм, усталость, страх.

Не было никакого будущего. Не было никакого прошлого. Был только этот миг. Это невероятное, острое, пронзительное ощущение единения двух душ.

Она ответила. Робко, неумело, но с такой искренностью, от которой у Юры подкосились колени. Она прижалась к нему всем телом, вцепилась руками в его рубашку на спине, словно падала в пропасть и хваталась за единственный выступ.

Они стояли так вечность. Или три секунды. Время потеряло смысл.

Когда они отстранились, оба тяжело дышали.

Света смотрела на него широко распахнутыми, пьяными глазами. Она коснулась пальцами своих губ, словно проверяя, на месте ли они.

— Ой… — выдохнула она.

Это было самое честное «ой» в истории человечества.

Юра чувствовал, как пылает его лицо. Ему, взрослому мужику, было стыдно и… восторженно. Он чувствовал себя шестнадцатилетним. По-настоящему. Впервые за все время попаданчества.

— Ну вот, — хрипло сказал он. — А говорила — реалист.

Света хихикнула. Нервно, счастливо.

— Ты не реалист, Лоцман. Ты… ты волшебник.

— Я только учусь.

Она вдруг порывисто обняла его, чмокнула в щеку — звонко, по-детски — и отскочила к двери подъезда.

— До завтра! — крикнула она уже с крыльца. — Не опаздывай на пробежку!

— Не опоздаю!

Дверь подъезда хлопнула.

Юра остался один в темном дворе.

Он стоял и улыбался как дурак. Трогал свою щеку. Смотрел на темные окна ее квартиры, ожидая, когда там зажжется свет.

Вот. Загорелось окно на третьем этаже. Мелькнул силуэт за занавеской.

Она дома. Она в безопасности.

Юра глубоко вдохнул ночной воздух. Теперь он пах не просто липой. Он пах надеждой.

Он развернулся и пошел домой. Походка у него была легкой, пружинистой. Кеды «Ботас» почти не касались асфальта.

Дома было тихо.

Отец уже спал — из спальни доносился его могучий, раскатистый храп, похожий на работу дизельного двигателя. Мама, видимо, тоже улеглась.

Юра прошел в свою комнату. Вера спала, разметавшись по кровати, сбросив одеяло на пол. Юра поднял его, осторожно укрыл сестру.

«Спи, космонавт. Все будет хорошо».

Он разделся, лег в свою кровать. Закинул руки за голову.

Сон не шел.

Внутри все вибрировало. Губы все еще горели.

Он лежал и смотрел в потолок, на котором уличный фонарь рисовал тени от веток дерева.

И тут пришло осознание. Холодное, трезвое осознание взрослого человека.

«Ты попал, Юра. Ты конкретно попал».

Это был не просто поцелуй. Это был договор. Негласный, но нерушимый.

Он приручил ее. Он заставил ее поверить в себя, в него, в их общее будущее. Она теперь смотрит на него как на бога, как на учителя, как на мужчину.

А он?

Кто он такой? Хронотуристо? Гость из будущего?

Если завтра его выбросит обратно в 2024-й? Что будет с ней? Она сломается. Она будет ждать, искать, думать, что он ее бросил.

А если он останется?

Сможет ли он защитить ее от того катка, который проедет по этой стране? Сможет ли он уберечь ее от пошлости, от нищеты, от разочарований?

Он вспомнил ее мечты. «Париж, квартира, слава…»

Он не мог обещать ей Париж. Но он мог обещать ей себя.

«Я не уйду, — решил он, глядя в темный потолок. — Я никуда не уйду. Я буду здесь. Я буду грызть эту землю, этот гранит, этот асфальт. Я поступлю. Я стану лучшим. Я сделаю так, чтобы у нее был Париж. Или хотя бы Гагры. Но она будет счастлива».

Это была уже не просто цель «пожить спокойно». Это была миссия.

Ответственность за другого человека — самый тяжелый груз на свете. Но и самый приятный.

Юра повернулся на бок.

В кармане брюк, висящих на стуле, лежала открытка из училища. Пятое июля.

— Мы их порвем, Света, — прошептал он в подушку. — Мы их всех порвем.

И с этой мыслью он наконец провалился в сон — глубокий, без сновидений, сон человека, который нашел, ради чего просыпаться.

Пятница, четвертое июля, пахла не только плавящимся асфальтом, но и валерьянкой.

Этот сладковато-приторный запах пропитал квартиру Лоцмановых насквозь, въелся в шторы, в обои, даже в шерсть кота, которого у них не было. Мама, переживая за сына больше, чем сам сын, капала лекарство в рюмку с регулярностью курантов.

Юра сидел на диване, уставившись в одну точку.

Завтра.

Это слово висело в воздухе, как дамоклов меч. Второй тур. Сито, через которое просеют сотни надежд, оставив лишь золотые крупинки. Или пустую породу.

Он перебирал в руках паспорт — новенький, темно-зеленый, с золотым гербом СССР. Выдан месяц назад. Фотография на первой странице: вихрастый пацан с испуганными глазами. Это он. И не он.

— Юрочка, поешь хоть супу, — голос мамы донесся с кухни, дрожащий, просительный. — Куриный, с лапшой. Силы нужны.

— Не хочу, мам. Спасибо.

Кусок в горло не лез. Желудок сжался в тугой узел, отказываясь принимать что-либо, кроме воды и страха.

Он встал. Прошелся по комнате. Четыре шага от окна до двери. Четыре обратно. Клетка.

Ему нужно было движение. Нужно было что-то делать, чтобы заглушить этот бесконечный внутренний монолог: «А если забуду текст? А если голос сорвется? А если Этуш скажет: „Вон“?»

Зазвонил телефон в коридоре. Резко, требовательно.

Юра схватил трубку на первом гудке, словно спасательный круг.

— Алло!

— Лоцман? — голос Димы Воронова пробивался сквозь треск помех, как голос из преисподней, веселый и наглый. — Ты еще не повесился от страха?

— Близок к этому.

— Отставить суицид. Хватай Громову и дуйте на «Маяковку». Пулей. У вас сорок минут.

— Зачем? — Юра опешил. — Дим, какой «Маяковка»? У нас завтра экзамен. Мы готовимся.

— К черту подготовку! — заорал Дима так, что мембрана трубки чуть не лопнула. — Перед смертью не надышишься. Я достал проходки. В «Современник». Сегодня Табаков играет «Обыкновенную историю». Это нельзя пропустить, Лоцман! Это ликбез для чайников. Если не приедете — прокляну.

Гудки.

Юра стоял с трубкой в руке, слушая короткие сигналы.

«Современник». Табаков. «Обыкновенная история».

Сердце, только что вяло трепыхавшееся в груди, вдруг забилось мощно, азартно. Это был шанс. Глоток кислорода перед погружением. Увидеть тех, кто уже прошел этот путь. Тех, кто стал легендой.

Он бросил трубку на рычаг.

— Мам! Я ушел! Буду поздно!

— Куда⁈ Юра! — мама выбежала в коридор, вытирая руки о фартук. — Какой ушел? Завтра экзамен!

— В театр, мам! В «Современник»! Это… это часть подготовки!

Он уже обувался, путаясь в шнурках. Схватил куртку.

— Не волнуйся! Я со Светой!

Дверь хлопнула.

До Светы бежать было три минуты. Юра преодолел их за полторы.

Он взлетел на третий этаж, перепрыгивая через ступеньки. Нажал на звонок и не отпускал, пока за дверью не послышались торопливые шаги.

Дверь открылась.

На пороге стояла Света. В халате. И в бигуди.

Огромные, пластмассовые бигуди, похожие на катушки Теслы, торчали у нее на голове во все стороны, делая ее похожей на инопланетянина. Лицо было намазано чем-то белым — то ли сметаной, то ли кремом.

— Лоцман⁈ — она вытаращила глаза. — Ты ошалел? Я не одета! Я… я страшная!

— Ты прекрасна! — выдохнул Юра, хватая ее за плечи. — Снимай это все! Быстро! Мы едем в «Современник»!

— Куда⁈

— В театр! Воронов билеты достал! Табаков играет! Света, у нас полчаса!

Секунду она смотрела на него, переваривая информацию. «Современник». Табаков. Бигуди. Экзамен.

Потом взвизгнула:

— А-а-а! Отвернись! Я сейчас! Пять минут!

Она захлопнула дверь перед его носом.

Юра прислонился к косяку, переводя дыхание. Из-за двери доносился грохот, звон падающих предметов, шум воды и панические крики: «Мама, где мое синее платье⁈ Мама, утюг!!!».

Ровно через семь минут (рекорд, достойный книги Гиннесса) дверь снова открылась.