В полумраке кабинета, пропахшего табаком и коньяком, осталась висеть недосказанность. Они, опытные мастера, чувствовали, что курс 1969 года будет особенным. Что эти двое — «жадная» Громова и «старый» Лоцман — принесут им много головной боли.

И много славы.

Но об этом они узнают позже. А пока — они просто усталые люди, которые сделали свою работу: нашли золото в горе пустой породы.

Владимир Этуш вышел последним. Он задержался в дверях, оглянулся на пустой стол ректора и тихо, с фирменной усмешкой товарища Саахова, пробормотал:

— А всё-таки… глаза у него не самоубийцы. А убийцы. Убийцы пошлости. И это, честное слово, прекрасно.

Дверь закрылась. Кабинет погрузился в сон.

Понедельник, четырнадцатое июля, начался не с будильника, а с солнца.

Оно заливало комнату густым, медовым светом, в котором плавали пылинки. За окном шумела Москва. Трамваи звенели на поворотах, дворники скребли асфальт метлами, где-то вдалеке гудел заводской гудок. Раньше этот шум раздражал, казался назойливым саундтреком к чужой, навязанной жизни. Теперь он звучал как увертюра.

Юра лежал в кровати, слушая город.

Он больше не был пленником времени. Он был его жителем. Гражданином шестьдесят девятого года.

Вставать не хотелось, но надо было. Сегодня — день бумаг. День, когда его призрачный статус «попаданца» сменится вполне официальным статусом «студента».

Он подошел к столу. Выдвинул ящик.

Там, в синей картонной папке с завязками, лежала его новая биография.

Аттестат зрелости на имя Лоцмана Юрия Павловича. Тройка по химии (спасибо оригинальному Юре, который, видимо, не дружил с таблицей Менделеева), пятерка по литературе, четверка по физике. Характеристика с печатью школы: «Политически грамотен, морально устойчив, активный участник общественной жизни». Шесть фотографий размером три на четыре. С черно-белого глянца на него смотрел вихрастый парень в пиджаке, с немного испуганными, но честными глазами.

Юра провел пальцем по шершавому картону аттестата.

Раньше ему казалось, что он ворует чужую жизнь. Что он надевает чужой костюм, который ему велик. Но за этот месяц он… врос в этот костюм. Разносил его. Теперь он сидел как влитой.

— Ну что, Юрий Павлович, — сказал он фотографии. — Пора легализоваться.

Он сунул папку под мышку и вышел на кухню.

На кухне пахло «Беломором» и крепким, черным чаем.

Мама уже ушла на работу, оставив на столе тарелку с сырниками, прикрытую вафельным полотенцем, и записку: «Удачи! Купи хлеба».

Отец был дома. У него сегодня была вторая смена, поэтому он позволял себе роскошь неспешного утра. Он сидел у окна в майке-алкоголичке, открывая вид на крепкие, жилистые руки, и читал «Правду». Перед ним дымилась огромная кружка с чаем.

Юра положил папку на стол и сел напротив.

— Доброе утро, пап.

Павел Григорьевич опустил газету. Посмотрел на сына поверх очков, которые надевал только для чтения. Взгляд у него был тяжелый, сканирующий.

— Доброе, — он кивнул на папку. — Собрался?

— Да. Надо отвезти подлинники. И фото.

Отец сложил газету, аккуратно разгладил сгиб. Он был человеком порядка. Инженер, конструктор, человек, привыкший, что у каждой детали есть свое место и свой чертеж. Сын в этот чертеж долго не вписывался.

— Значит, всё? — спросил он. — Решил окончательно?

— Всё, пап. Берут.

Отец затушил папиросу в пепельнице. Медленно, основательно.

— Я тут звонил брату в Киев, — сказал он неожиданно. — У него сын, твой двоюродный, тоже в артисты намылился. В Карпенко-Карого поступал.

Юра напрягся.

— И что?

— Не взяли. Срезали на первом туре. Сказали — фактуры нет.

Отец помолчал, глядя в окно, где по карнизу прыгал воробей.

— А тебя взяли. В Москву. В Щукинское.

Он повернулся к Юре.

— Знаешь, Юр… Я ведь думал, это блажь. Думал, ты от работы бежишь. От станка, от завода. Думал, ищешь легкой жизни. Где пляшут да поют.

— Театр — это не легкая жизнь, пап. Это пахота.

— Теперь вижу. Мать рассказывала, как ты приходил. Серый, шатаешься, глаза ввалились. И молчишь. Я на заводе так устаю, когда план гоним.

Отец встал. Подошел к чайнику, долил кипятка в кружку.

— Я в вашем театре ничего не понимаю. Для меня это… ну, игра. Кривляние. Но если ты смог убедить этих профессоров… Этуша, Захаву… Значит, ты не кривляешься. Значит, у тебя есть стержень.

Он вернулся к столу. Положил свою тяжелую, мозолистую ладонь Юре на плечо.

— Ты стал мужчиной, сын. Не знаю, когда и как, но стал. За этот месяц. Взгляд у тебя изменился. Жестче стал.

Юра сидел, боясь пошевелиться. От отца, скупого на похвалу, эти слова стоили дороже, чем «Оскар».

— Спасибо, пап.

— Не за что. Ты сам сделал. — Отец убрал руку. — Давай. Учись. Чтоб не стыдно было. Чтоб фамилию Лоцман не позорил. Если уж быть артистом — то народным. А в массовке алебардой махать — это не дело.

— Я постараюсь.

— Не старайся. Делай. — Отец усмехнулся, и его строгое лицо вдруг стало молодым и теплым. — Иди. А то сырники остынут.

У здания училища имени Щукина было людно, но это была уже не та паническая, хаотичная толпа, что штурмовала двери две недели назад.

Это были победители.

Свету он увидел издалека. Она стояла у колонны, в белой блузке и темной юбке, сияющая, как начищенный пятак. Ветер трепал ее волосы, но она даже не пыталась их поправить.

— Принес? — спросила она вместо приветствия, когда Юра подошел.

— Принес.

Он хлопнул по папке.

— А ты?

— Вот. — Она показала свою папку, прижимая ее к груди. — У меня там еще грамота за чтение стихов в пятом классе. Мама сунула. Говорит: «Пусть видят, что ты талантливая с детства». Смешная.

Они засмеялись. Легко, свободно.

— Ну что, коллега? — Юра подставил ей локоть. — Пойдем оформляться?

— Пойдем.

Они вошли в здание.

Вахтерша тетя Маша, которая раньше смотрела на абитуриентов как на потенциальных террористов или воров половиков, теперь кивнула им вполне благосклонно.

— Документы? — спросила она.

— Документы.

— В учебную часть. Второй этаж, направо. И ноги вытирайте, студенты.

Слово «студенты» прозвучало как музыка.

В учебной части пахло бумажной пылью, клеем и кофе. Секретарь — та самая, с пучком, которая вчера объявляла результаты — сидела за столом, заваленным папками.

— Фамилии? — спросила она, не поднимая головы.

— Лоцман и Громова.

— А, «старая душа» и «жадная чайка», — она подняла глаза, и за стеклами очков блеснула ирония. — Наслышана, наслышана. Захава про вас вчера долго рассказывал. Говорит, интересный будет курс.

Она приняла их папки. Проверила аттестаты. Сравнила фотографии с оригиналами.

— Все в порядке. Приказ будет подписан к августу, но фактически — вы зачислены. Общежитие нужно?

— Нет, мы москвичи.

— Хорошо. Первого сентября — общее собрание. В десять ноль-ноль. Не опаздывать. Захава опозданий не прощает.

Она шлепнула печатью по какой-то бумажке. Бам!

Этот звук был финальной точкой. Точкой в прошлой жизни и запятой в новой.

— Скажите… — Юра замялся. — А список… список уже есть? Кто с нами?

Секретарь усмехнулась.

— Любопытные? Вон, на стене висит проект приказа. Полюбуйтесь.

Они подошли к доске объявлений.

На листе бумаги, отпечатанном на машинке, столбиком шли фамилии.

1. Анисимова Г.

…

5. Богатырев Ю.

…

8. Громова С.

…

12. Гундарева Н.

…

15. Константин Р.

16. Лоцман Ю.

Юра смотрел на этот список, и у него кружилась голова.

Богатырев. Гундарева. Костя Райкин.

Он будет учиться с ними. С легендами. С теми, чьи фильмы он смотрел в 2024 году, восхищаясь их игрой. Теперь они — просто Юра, Наташа, Костя. Однокурсники. Ребята, которые курят в туалете и стреляют трешку до стипендии.

Он вписал себя в историю. Буквально. Его фамилия стояла рядом с ними.