— Так, — сказал он себе. — Надо тренироваться.

Он закрыл глаза, пытаясь вызвать в памяти ощущение того полета, той торопливости, с которой писал Юрка. Представил, что звенит звонок, что хочется скорее на улицу, что эти строчки — лишь досадная помеха.

Начал писать быстро, не отрывая руки, намеренно ломая ритм, заостряя углы.

«Широка страна моя родная…»

«Мой дядя самых честных правил…»

Уже лучше. Буквы заплясали, стали корявыми, живыми. Появился тот самый наклон влево. Но кисть начала ныть уже через полстраницы. Придется привыкать заново. Письмо от руки в этом времени — основной способ передачи информации. Никаких голосовых сообщений, никаких напечатанных на принтере рефератов. Всё сам, всё ручками.

Юра отложил ручку и продолжил раскопки.

Нижний ящик стола был забит старыми журналами «Юный техник» и «Техника — молодежи». Юра вытащил стопку, чувствуя приятную тяжесть глянцевой (насколько это было возможно в СССР) бумаги. Обложки обещали города на Марсе к 1980 году, фотонные ракеты и подводные дома.

Это была эпоха безудержного, наивного, светлого оптимизма. Люди верили, что через десять лет рак победят, а на Луне будут цвести яблони. Юра знал, что яблони не зацветут, а Марс останется красной пустыней, но сейчас, листая эти страницы, он не чувствовал горечи. Только тепло. Как от старых детских фотографий, где ты в смешной шапке с помпоном и искренне веришь в Деда Мороза.

Под журналами, в самом углу, пальцы нащупали что-то твердое, завернутое в тряпку.

Тайник.

Сердце стукнуло чуть быстрее. У каждого пацана должен быть тайник. Место, где хранится то, что не для родительских глаз. Если его нет — значит, парень либо святой, либо ябеда. Юрка не был ни тем, ни другим.

Юра извлек сверток. Развернул серую ветошь.

Пачка сигарет «Родопи». Болгарские, в мягкой пачке, с золотистым гербом. Початая — не хватало штук пяти. Коробок спичек с самолетом на этикетке. И небольшая записная книжка в черном дерматиновом переплете.

Юра взял пачку в руки. Понюхал. Запах сухого табака, бумаги и фольги.

В прошлой жизни он курил много. Две пачки в день, когда сдавал проект. Бросал, начинал снова, клеил пластыри, жевал жвачки. Легкие свистели по утрам, кашель курильщика стал привычным фоном жизни. Здесь, в новом теле, физической тяги не было. Легкие были чистыми, розовыми, как у младенца. Но психологическая привычка — этот червячок, требующий ритуала затяжки в моменты стресса — никуда не делась.

Он вытащил одну сигарету. Тонкая, с коротким фильтром. Покрутил в пальцах.

Закурить? Сейчас, когда никого нет? Открыть форточку, высунуться, пустить дым в летнее утро?

Искушение было великим. Вернуть себе хоть кусочек старой привычки, почувствовать этот горлодер, этот легкий дурман.

Он поднес сигарету к губам. Чиркнул спичкой. Серная головка вспыхнула весело, с треском. Огонек плясал, отражаясь в глазах.

Юра смотрел на огонь. Потом на сигарету.

— Нет, — сказал он твердо.

Затряс спичку, гася пламя. Сигарету сунул обратно в пачку.

У него новый шанс. Новое тело. Убивать его никотином в шестнадцать лет, зная, к чему это приведет в пятьдесят — глупость несусветная. Если уж играть роль, то играть её чисто. Юрка, может, и баловался за гаражами, но Юра-режиссер знает цену здоровью.

Пачку он не выбросил. Спрятал обратно. Это реквизит. Может пригодиться для роли, для разговора с пацанами, для обмена. Валюта.

Он открыл черную записную книжку.

Песенник.

Аккуратным (насколько мог) почерком были переписаны тексты. Аккорды проставлены сверху: Am, Dm, E, G. Вечная классика дворовой гитары.

«А в тайге по утрам туман…» (Кукин).

«Лыжи у печки стоят…» (Визбор).

«На нейтральной полосе цветы…» (Высоцкий!).

Вот оно. Высоцкий был переписан с особым тщанием, красной ручкой выделены ударения и интонационные паузы. Значит, Юрка не просто горланил, он пытался исполнять. Он чувствовал нерв Владимира Семеновича.

На последних страницах обнаружилось и вовсе интересное. Стихи. Не переписанные, а свои. Без автора.

Юра вчитался.

'Снег ложится на плечи, как пыль,

Мы уходим в рассвет, мы уходим в быль.

Автоматный рожок холодит ладонь,

А в глазах у тебя — огонь, огонь…'

Рифма «ладонь-огонь» была банальной, ритм хромал на обе ноги, но в этом была искренность. Подростковая, максималистская романтика войны, подвига, самопожертвования. Юрка мечтал о героике. О том, чтобы уйти в рассвет с автоматом.

Юра закрыл книжку. Тяжесть легла на сердце.

Этот парень, чье место он занял, был хорошим человеком. Не пустышкой. Он мечтал, чувствовал, пытался творить. И он хотел быть героем.

— Я не украл твою жизнь, — тихо сказал Юра в пустоту комнаты. — Я ее продолжу. Ты хотел огня? Ты его получишь. Только не автоматного. Другого. Огня рампы. Огня искусства. Там тоже можно сгореть, поверь мне. Но там хотя бы не убивают по-настоящему.

Он аккуратно завернул «сокровища» обратно в тряпку и сунул на дно ящика, завалив журналами. Тайник должен оставаться тайником.

Взгляд упал на настенный календарь. 4 июня. Среда.

Археологическая разведка закончена. Результаты: объект исследования — личность романтического склада, склонная к гуманитарным наукам, с легким налетом бунтарства и скрытой тягой к творчеству. Физически здоров, моторика требует коррекции, вредные привычки — в стадии зародыша (купировать).

Материал благодатный. Из этого можно лепить.

Юра встал из-за стола, потянулся до хруста в суставах. Легкость в теле была невероятной. Ему захотелось проверить эту легкость в деле. Не сидеть в четырех стенах, а двигаться.

Он подошел к зеркалу. Поправил воротник рубашки. Пригладил вихор, который никак не хотел лежать ровно.

— Ну что, Юрий Павлович, — сказал он отражению. — Теория закончена. Пора переходить к практике. Сцена ждет.

В этот момент с улицы донесся свист.

Короткий, резкий, с переливом в конце. Два длинных, один короткий.

Память сработала быстрее разума. Тело само дернулось к окну. Этот свист был условным сигналом. Кодом доступа, паролем, который знали только двое.

Лёня.

Юра распахнул окно. В лицо ударил теплый летний ветер.

Внизу, посреди двора, стоял парень в белой майке и синих трениках. Он щурился на солнце, задрав голову к третьему этажу, и крутил на указательном пальце футбольный мяч. Мяч вращался ровно, гипнотически, сливаясь в черно-белое пятно.

Лёня Крапивин. Лучший друг. Человек, с которым Юрка Лоцман делил бутерброды, сигареты, тайны и мечты.

Юра смотрел на него сверху вниз, и сердце сжалось от острой, пронзительной жалости и любви.

Лёня заметил его, широко улыбнулся, показав ряд крепких белых зубов, и махнул рукой:

— Выходи, Лоцман! Харе киснуть! Наши «В» класс уже на коробке, порвем их!

Юра глубоко вдохнул, наполняя легкие воздухом шестьдесят девятого года.

— Сейчас! — крикнул он, и голос его прозвучал звонко, задорно, почти неотличимо от голоса того мальчишки, которым он должен был стать. — Пять минут! Мяч не урони!

Он отшатнулся от окна. Быстро, почти бегом, направился к двери. Археология закончилась. Началась жизнь. И в этой жизни ему предстояло сыграть самый сложный этюд: дружбу с человеком, который обречен, и которого он не имеет права спасать, но обязан любить.

Кеды привычно скользнули на ноги. Кепка на голову. Ключ в карман.

Дверь захлопнулась, отрезая тишину квартиры. Впереди был двор. Колизей его юности.

Юра вылетел из подъезда, щурясь от солнца, которое к полудню раскочегарилось не на шутку. Жара стояла сухая, пыльная, московская. Асфальт уже начал плавиться, и каблуки женских туфель оставляли на нем крошечные, затягивающиеся черной смолой ранки.

Лёня ждал у турника.

Вблизи он казался еще крепче и монументальнее, чем сверху. Широкоплечий, с литыми бицепсами, загорелый до черноты — он все лето проводил то на речке, то на даче, то просто во дворе. Белая майка-алкоголичка обтягивала мощную грудь, на которой блестела капелька пота. Стрижка «бокс» — короткие виски, чуть длиннее на макушке — делала его похожим на молодого призывника, готового хоть сейчас в строй.