Он перехватил мяч, зажал его под мышкой и протянул Юре руку. Ладонь у него была жесткая, шершавая, как наждак. Рукопожатие — не вялое касание пальцев, принятое в офисах будущего, а настоящий мужской краш-тест. Кости хрустнули.
— Здорово, старик, — Лёня улыбался во весь рот, и эта улыбка была такой открытой, такой обезоруживающе честной, что Юра почувствовал укол совести.
— Здорово, Лёнь, — ответил он, стараясь вложить в пожатие ту же силу.
Крапивин отступил на шаг, оглядел друга с ног до головы и присвистнул.
— Ты чего вырядился, как на парад? Рубашка белая, глаженая… Брюки со стрелочками. На свиданку, что ли, намылился? Или в театр собрался?
Юра мысленно чертыхнулся. Он забыл переодеться. Привычка ходить дома и на улицу опрятным сыграла злую шутку. Для дворового футбола его наряд годился так же, как фрак для копания картошки.
— Да мать постирала всё старое, — соврал он на ходу, благо, навык импровизации никуда не делся. — Остался только парадный комплект. Придется аккуратно.
— Аккуратно? В футбол? — Лёня заржал, хлопнув себя по колену. — Ну ты даешь, Лоцман. Скажешь тоже. Ладно, пошли, там пацаны из «В» уже коробку заняли, надо их подвинуть.
Они двинулись через двор к деревянной хоккейной коробке, которая летом превращалась в футбольное поле, а по вечерам — в место сходок и первых поцелуев. Доски бортов были исписаны мелом и углем: «ЦСКА», «Спартак», «Ленка дура».
Юра шел рядом с Лёней и боролся с желанием остановить время.
Он смотрел на профиль друга — прямой нос, упрямый подбородок, шрам на брови (упал с велосипеда в пятом классе). Лёня был живым воплощением силы и уверенности. Он знал, чего хочет. После школы — в училище ВДВ, потом — в войска, защищать Родину. Он был прост и целен, как кирпич.
— Слышь, Юрок, я тут подумал… Может, ну его, этот политех? Батя говорит, в Рязани конкурс дикий, но если физуху подтянуть… Ты как, со мной за компанию не хочешь? Вдвоем-то веселее. Представь: небо, купол, стропы свистят… Романтика!
— Не знаю, Лёнь, — уклончиво ответил Юра, глядя под ноги. — Я высоты боюсь.
— Да ладно заливать! — Лёня толкнул его плечом. — Мы с тобой с гаражей прыгали, кто дальше. Ты ж тогда рекорд поставил, забыл?
— То гаражи, а то небо…
Они подошли к коробке. Там уже шла разминка. Пятеро парней из параллельного класса гоняли мяч. Пыль стояла столбом.
— О, интеллигенция пожаловала! — крикнул вратарь, долговязый парень в кепке, надетой козырьком назад (шик сезона). — Лоцман, ты чего в белом? Судить будешь?
— Играть буду, — огрызнулся Юра, перелезая через борт. — Вставай на ворота, Длинный, сейчас проверим твою реакцию.
Игра началась сразу, без свистка, без судей, по жестким дворовым правилам: до десяти голов, руки не распускать, подножки не ставить (но если никто не видел — то можно).
Юра занял позицию в полузащите. Лёня, естественно, пошел в нападение.
Первые минуты были адом.
Юра привык к своему старому телу — тяжелому, инертному, с одышкой после третьего этажа. Здесь же мотор работал на безумных оборотах. Ноги несли сами. Легкие качали воздух литрами, и его хватало! Он мог бежать, не задыхаясь. Мог резко затормозить, развернуться на месте, и колени не стреляли болью.
Это было опьянение физической мощью.
Но сначала он играл по-старому. Пытался брать нахрапом, бежать за мячом, как собака за зайцем. И тут включился мозг.
Мозг тридцатичетырехлетнего мужчины, который привык выстраивать мизансцены. Привык видеть картину целиком, сверху.
Он вдруг увидел поле не как хаос беготни, а как шахматную доску.
«Длинный открыл левый угол. Лёня рвется по центру, но его кроют двое. Справа свободен Витька. Если дать пас на Витьку, он оттянет защиту, и Лёня выйдет один на один».
Это была режиссура в реальном времени.
Мяч прилетел к ногам Юры. Пыльный, тяжелый кожаный шар.
Вместо того чтобы лупить по нему со всей дури, как сделал бы обычный подросток, Юра мягко принял пас на грудь, сбросил вниз.
— Бей! — заорал Лёня.
Юра не ударил. Он сделал паузу. Крошечную, театральную паузу, на которой держится вся драматургия. Защитник соперников дернулся, ожидая удара, и открыл коридор.
Юра мягко, «шведкой» (внешней стороной стопы), вырезал пас направо, на свободное место.
Витька, не ожидавший такого подарка, подхватил мяч, протащил два метра и навесил в центр. Лёня, уже освободившийся от опеки, вколотил мяч в сетку (которой не было, просто между двух кирпичей) головой.
— Го-о-ол! — заорал Лёня, срывая майку и размахивая ею над головой.
Он подлетел к Юре, сгреб его в охапку. От друга пахло потом, пылью и диким, животным азартом.
— Ты видел⁈ Видел, как я его⁈ А пас какой! Юрка, ты гений! Ты где так научился?
Юра стоял, тяжело дыша, но не от усталости, а от адреналина. Рубашка прилипла к спине. Белые брюки были уже безнадежно серыми от пыли.
— По телевизору подсмотрел, — усмехнулся он. — Чемпионат мира, шестьдесят шестой.
— Ну ты даешь… — Лёня смотрел на него с новым выражением. С уважением. — Я думал, ты только книжки читаешь. А ты, оказывается, стратег.
Игра продолжилась.
Теперь Юра не просто бегал. Он дирижировал. Он видел поле, чувствовал ритм. Он знал, когда нужно ускорить темп, а когда — засушить игру. Его взрослая, холодная голова идеально дополняла горячее, неутомимое тело подростка.
Это было странное ощущение превосходства. Не физического — Лёня был сильнее, быстрее. А ментального. Он обыгрывал их не мышцами, а мыслью.
К концу матча (счет 10:8 в их пользу) Юра был грязным как черт. Белая рубашка превратилась в тряпку, на колене красовалась ссадина — все-таки приложили об борт. Но он был счастлив.
Это было чистое, беспримесное счастье движения. Без рефлексии. Без мыслей о завтрашнем дне.
Они повалились на траву за коробкой, в теньке от разросшихся кустов акации. Сердца стучали в унисон.
— Ух… — выдохнул Лёня, глядя в небо, по которому плыли ленивые облака. — Хорошо пошла. Длинный аж кепку сожрать готов был.
— Ага, — Юра лег на спину, закинув руки за голову. Трава колола шею. Муравей полз по локтю.
— Пить охота — жуть, — сказал Лёня. — Сгоняешь к колонке? Или на камень-ножницы?
— Сиди уж, капитан, — Юра поднялся. — Сгоняю.
Он дошел до колонки на углу улицы. Нажал на рычаг. Вода хлынула тугой, ледяной струей. Он подставил лицо, фыркая и отплевываясь. Вода была вкусной — с привкусом железа и земли.
Набрал полные ладони, напился.
Когда он вернулся, Лёня уже сидел, прислонившись спиной к дереву, и курил. Сигарета «Прима» (стрельнул у кого-то из старших) дымила в его пальцах.
— Будешь? — протянул он пачку Юре.
Юра посмотрел на сигарету. В памяти всплыла утренняя клятва самому себе.
— Не, — сказал он легко. — Бросил.
Лёня поперхнулся дымом.
— Чего? Ты ж и не начинал толком. Мы ж только баловались.
— Вот и отбаловался. Дыхалку сбивает. Ты видел, как Длинный к концу тайма задыхался? Это все курево. А мне голос беречь надо.
— Голос? — Лёня прищурился. — Ты что, в певцы записался? В хор мальчиков-зайчиков?
Юра сел рядом. Вытер мокрое лицо подолом грязной рубашки.
Настало время. Самый сложный момент. Момент правды, которая может разрушить их пацанское братство.
— Не в певцы, Лёнь. Я поступать буду.
— Ну так и я буду. В Рязанское. А ты в МАИ, к бате под крыло. Все по плану.
— Нет, — Юра сорвал травинку, сунул в рот, чувствуя горечь сока. — Не в МАИ. Я в театральное пойду. В Щуку.
Лёня замер. Сигарета в его пальцах тлела, забытая. Он смотрел на Юру так, будто у того выросла вторая голова, причем зеленая и в пупырышках.
— Куда? — переспросил он тихо. — В театральное? Ты сейчас шутишь, да? Разыгрываешь? Типа, этюд, да?
— Нет, не шучу.
— В артисты⁈ — Лёня взорвался. Он вскочил, швырнул окурок в траву. — Юрка, ты дурак? Какие артисты? Это ж… это ж для баб! Губки красить, колготки носить, стишки читать со стульчика! Ты мужик или кто?
