Он говорил искренне. Ведь это была правда — только вместо книг была память о другой жизни. Но механизм тот же.

— Эмпатия? — спросил Катин-Ярцев мягко. — Гипертрофированная эмпатия?

— Наверное. Мне иногда страшно от этого. Я чувствую чужую боль как свою. Поэтому и Треплев мне понятен. И Блок. Я просто… пропускаю их через себя.

Захава молчал. Он сверлил Юру взглядом, пытаясь найти фальшь. Пытаясь понять: врет мальчишка или он действительно такой… тонкокожий?

— Это опасный дар, юноша, — произнес он наконец, медленно, весомо. — С такой кожей в театре можно сгореть за год. Вы понимаете? Мы здесь не жалеем. Мы бьем по больному. Выдержите? Или сломаетесь и уйдете в запой, как Треплев в петлю?

— Я не уйду, — твердо сказал Юра. — Я научусь управлять этим. Для этого я и пришел к вам. Чтобы научиться не сгорать, а светить.

Этуш усмехнулся.

— Красиво сказано. «Светить».

Он повернулся к ректору.

— Борис Евгеньевич, по-моему, случай ясен. Диагноз подтверждается, но прогноз благоприятный. Парень начитанный, глубокий. Нервный, конечно, но кто из нас здоров?

Захава барабанил пальцами по столу.

— Литература — отлично. История — хорошо. Политика — грамотно. Психофизика… сложная.

Он снова посмотрел на Юру.

— Идите, Лоцман. Идите и… лечите нервы. Вам они понадобятся.

— Это значит?.. — Юра не договорил.

— Это значит — идите. Ждите результатов.

Юра встал. Ноги слегка дрожали.

— Спасибо. До свидания.

Он развернулся и пошел к двери, чувствуя спиной тяжелый, задумчивый взгляд ректора. Он прошел по краю. Он не соврал, но и не открылся. Он защитил свою тайну.

Дверь за спиной закрылась с мягким, но окончательным щелчком.

Юра стоял в коридоре, прислонившись спиной к косяку. Ноги, которые в аудитории держали его крепко, как сваи, вдруг стали ватными. Сердце, отстучавшее бешеный ритм допроса, теперь пропускало удары, спотыкаясь от усталости.

Он выжил. Он прошел через мясорубку Захавы и не превратился в фарш.

К нему тут же метнулась Света. Она сидела на корточках у противоположной стены, грызла ноготь (дурная привычка, с которой боролась, но в моменты стресса сдавалась).

— Ну⁈ — она вцепилась в лацканы его пиджака. Глаза огромные, полные страха и надежды. — Что там? Тебя там полчаса не было! Я уже думала, они тебя едят!

Юра посмотрел на нее. Сфокусировал взгляд.

— Не съели, — сказал он хрипло. — Подавились.

— Что сказали?

— Захава сказал: «Идите, лечите нервы». И еще что-то про опасный дар.

— Лечите нервы? — Света на секунду зависла, переваривая. Потом ее лицо озарилось. — Это же хорошо! Это значит, они увидели! Если бы ты был пустым, они бы сказали «до свидания». А нервы — это наш профиль!

— Надеюсь.

Из кабинета вышла секретарь с пучком. В руках она держала папку.

Коридор замер. Сотня голов повернулась к ней, как подсолнухи к солнцу. Тишина стала звенящей.

Секретарь поправила очки. Окинула толпу строгим взглядом поверх стекол.

— Товарищи абитуриенты, — произнесла она казенным голосом. — Результаты коллоквиума будут вывешены завтра к обеду.

Разочарованный гул пронесся по коридору.

— Но! — секретарь подняла палец. — Следующие товарищи…

Она открыла папку.

— Громова. Лоцман. Белов. Симонова…

Она назвала еще фамилий десять.

— … Вам завтра приходить не надо.

Сердце Юры упало куда-то в пятки. «Не надо». Все? Конец? Вылет?

Света побелела.

— А… почему? — пискнула она.

Секретарь посмотрела на нее. Уголки ее губ, обычно опущенные в гримасе вечной занятости, вдруг дрогнули в едва заметной улыбке.

— Потому что вам нужно принести подлинники аттестатов и фотографии. В понедельник. В учебную часть. Для оформления приказа о зачислении.

Секунда тишины.

А потом коридор взорвался.

Кто-то завизжал. Кто-то (тот самый Белов) заорал басом «Да-а-а!». Кто-то заплакал.

Света стояла, открыв рот. Она смотрела на секретаря, потом на Юру. Потом снова на секретаря.

— Зачислении? — переспросила она шепотом. — Мы… поступили?

— Поздравляю, — кивнула женщина и скрылась в кабинете.

Света медленно повернулась к Юре.

В ее глазах плескалось такое чистое, такое абсолютное счастье, что Юру ослепило.

— Юрка… — выдохнула она.

И бросилась ему на шею.

Она повисла на нем, обхватив ногами за талию, и закричала. Не визжала, а именно кричала — звонко, победно, на весь этаж:

— Мы студенты!!! Слышишь, Лоцман⁈ Мы щукинцы!!!

Юра подхватил ее, чтобы не упасть. Он уткнулся носом в ее волосы, пахнущие шампунем «Желтковый» и потом.

Он смеялся.

Впервые за все это время — с момента попадания, с момента осознания потери, с момента кризиса — он смеялся по-настоящему. Легко. Без задней мысли. Без груза прожитых лет.

— Слышу, Громова! — крикнул он ей в плечо. — Слышу! Мы их сделали!

Вокруг них прыгали другие счастливчики. Кто-то хлопал Юру по спине. Кто-то обнимал всех подряд. Это было братство. Братство выживших. Братство тех, кому открыли дверь в мечту.

— Пошли отсюда! — крикнула Света, спрыгивая на пол. — Пошли на воздух! Я сейчас лопну!

Они схватили свои сумки и, не сговариваясь, побежали к лестнице. Вниз, через ступеньку, на улицу, в июльскую Москву, которая теперь принадлежала им.

Вечер опустился на район Сокол мягким, сиреневым покрывалом.

Жара спала. У фонтана в сквере было свежо и людно. Гуляли мамы с колясками, пенсионеры стучали костяшками домино, влюбленные парочки занимали все свободные скамейки.

Юра и Света нашли место на бортике фонтана.

В руках у каждого было по стаканчику пломбира. Настоящего, за 19 копеек, с бумажной наклейкой сверху. Того самого пломбира, о котором в 2024 году слагали легенды, но вкус которого давно забыли.

Они сидели молча. Эйфория схлынула, уступив место блаженной, ватной усталости. Так чувствуют себя альпинисты, которые взобрались на Эверест, воткнули флаг и теперь просто сидят на вершине, глядя на облака внизу.

Света лизнула подтаявшее мороженое.

— Не верится, — сказала она тихо. — Юр, ущипни меня. Вдруг я сплю? Вдруг я сейчас проснусь, а мне снова в школу, на химию?

Юра протянул руку и легонько ущипнул ее за локоть.

— Ай! Больно же!

— Сама просила. Ты не спишь.

— Значит, правда… — она откинула голову назад, глядя в небо, где уже зажигались первые звезды. — Мы поступили. Щука. Вахтанговская школа. Боже мой… Мама, наверное, с ума сойдет от радости. А папа скажет: «Ну вот, теперь будешь дармоедкой».

Она засмеялась.

— А твои? Что твои скажут?

— Отец скажет: «Ну, раз взялся — тяни». А мама напечет пирогов. С капустой.

Юра смотрел на струи фонтана, подсвеченные фонарями.

Внутри него было тихо. Спокойно.

Тот внутренний конфликт, который разрывал его на части полтора месяца, вдруг утих. Словно две половины его души — взрослая и подростковая — подписали мирный договор.

Он больше не чувствовал себя чужаком.

Да, он помнил 2024 год. Помнил интернет, смартфоны, пробки, одиночество в бетонных человейниках. Помнил, как развалится эта страна. Помнил все.

Но сейчас, сидя на теплом камне фонтана, слизывая сладкий пломбир с деревянной палочки, он понял: это не важно.

Важно то, что здесь и сейчас. Этот сквер. Этот запах липы. Эта девочка рядом, которая положила голову ему на плечо.

Он поступил. Он доказал себе, что чего-то стоит. Не как «попаданец с читами», а как личность. Он прошел через ад сомнений и вышел с победой.

— Юр, — сонно пробормотала Света, устраиваясь поудобнее на его плече.

— М?

— А мы не станем зазнайками? Ну, знаешь… богемой? Будем ходить с задранными носами, пить коньяк и говорить о высоком?

— Не станем.

— Почему?

— Потому что мы — театр для крыс, — усмехнулся Юра. — Мы помним подвал. Мы помним, как боялись. Мы помним «глаза самоубийцы». Нас голыми руками не возьмешь.