Возвращаюсь в коридор, где Ася уже стоит с сумкой в руках и в спортивном костюме:

— Как это понимать, Карим? — психует. — Ты теперь лично ходить за мной будешь?

— Понадобится — буду! — говорю сквозь зубы.

— Я хочу, чтобы ты оставил меня в покое! — топает ногой.

— А я хочу, чтобы ты надела хиджаб! — произношу твердо, отчего у Аси открывается рот. — Сегодня же.

Ася

— На любовницу свою тоже хиджаб натянешь?

Прохожу в дом и, распсиховавшись, швыряю сумку на пол.

— Не переводи тему. И вообще — не думай о ней! — орет Карим.

Резко разворачиваюсь и кричу что есть силы:

— Не могу! Потому что от тебя воняет ею практически каждый день!

Самое страшное то, что муж и не думает отрицать того факта, что у него есть женщина на стороне. Он даже не пытается обмануть меня и сказать, что уйдет от нее. Не обещает, что в нашей жизни больше не будет других женщин. Что я единственная.

Он. Даже. Не пытается.

Я бы не поверила, да. Но он ничего и не сделал, для того чтобы хоть как-то успокоить меня.

— От меня не может вонять ею, — сопротивляется.

— Хочешь сказать, я придумываю? — усмехаюсь на грани истерики.

— Хочу сказать, чтобы ты прекратила накручивать себя и достала из шкафа хиджаб. Теперь это твой неизменный атрибут перед каждым выходом из дома.

Моя вера предполагает ношение хиджаба, да. Но никто из женщин в моем окружении не носит платка, ограничиваясь лишь закрытой одеждой. Я надевала хиджаб всего пару раз, когда ездила с отцом в другие города на приемы с участием его партнеров-мусульман.

Моя семья, да и семья Карима, — современные люди, которые достаточно спокойно относятся к тому, что женщина ходит без платка.

Важно другое. Я бы спокойно надела его и подчинилась, попроси Карим надеть платок после свадьбы или даже месяц назад. Все-таки воля мужа для меня важна. Была.

Но что происходит сейчас?

Мой муж преспокойно живет двойной жизнью, в то время как я живу тихо, ничем — ни словом, ни делом — не пороча его.

Выходит, он так и будет ездить к своей любовнице и трахать ее, а я буду ходить покрытая с ног до головы?

Я прохожу в гостиную и сажусь на диван, смотрю перед собой в пол. Обхватываю обеими руками живот, закрываясь.

Мне нельзя нервничать, это может плохо закончиться.

Муж садится на стол напротив меня и смотрит тяжело.

— Карим, — начинаю я, — у тебя другая жизнь и женщина, с которой ты спишь. Я не хочу этой грязи. Сначала ты ее… — сглатываю, — потом меня. Меня ты заставляешь покрыться, сидеть тихо и не высовываться, закрываешь в клетку, лишаешь кислорода. Она же живет свободной жизнью, получает твое тепло. Так больше не может продолжаться. Дай мне развод.

Медленно поднимаю взгляд и смотрю в лицо мужа.

Исмаилов тяжело дышит. Смотрит так, что я подтягиваю под себя ноги и пытаюсь вжаться в спинку дивана. Дьявол.

Я же старалась говорить спокойно, без претензий. Просто чтобы он понял, что я устала от этого противостояния.

Шумно сглатываю и желаю слиться с диваном.

Карим дергается резко, хватает меня за затылок и тянет на себя. Упирается своим лбом в мой и произносит явно на пределе эмоций:

— Ты в могилу меня свести хочешь, да, Ася? — когда он говорит, то касается своими губами моих: — Запомни раз и навсегда, девочка: ты моя. Женщина, жена, мать будущих детей, хранительница очага. Других женщин у меня нет, я запрещаю тебе думать об этом. Я запрещаю тебе думать о разводе. Я запрещаю тебе думать о других мужиках. Ты никогда не получишь свободу от меня.

Каждое слово вонзается острием под кожу. Мне становится страшно от осознания того, что он прав: я его собственность. Мне не суждено получить свободу. Все, что у меня есть, — этот дом и объедки, которые кидает мне Карим. Мне не уйти от него: некуда, не к кому, не с чем.

Карим не живет по законам государства; у него иные законы, которые предписывают мне сидеть и не рыпаться.

В груди образовывается тяжелый, болезненный ком, из-за которого я не могу вдохнуть. Я закрываю глаза, и по щекам скатываются слезы. Тихие, незаметные.

Карим аккуратно стирает их, а после ведет губами там, где только что были его шершавые пальцы.

— Не плачь, Асенька, — его голос такой нежный, такой обманчиво-ласковый.

Я больше не верю в это тепло, даже в его крохи. Карим сумасшедший. Он ломает меня и мою волю. Безжалостно проходится грейдером по той любви, которую я пыталась вырастить на протяжение этих двух лет.

— Не плачь, девочка моя. Все образуется. Только позволь себе стать счастливой.

А стать счастливой для Карима означает то, что я должна закрыть глаза на его шлюх и сделать вид, что ослепла и оглохла.

Карим опускает губы на мою шею и ведет ими, легонько прикусывает кожу, ласкает языком.

— Хочешь, возьму отпуск и мы съездим отдохнуть на пару недель? Только ты и я…

… и Марианна, — хочу закончить я, но глотаю свою боль и обиду. Давлюсь ими, и они вырываются рыданиями наружу.

— Все будет хорошо. Я сделаю все сам, не переживай.

Он опрокидывает меня на спину.

Я открываю глаза и смотрю на Карима. На то, каким взглядом он окидывает мою грудь, живот, губы. На то, как тянет вниз мои лосины.

Я представляю, что я кукла. Красивая пухлощекая кукла с черными, как смоль, глазами и волосами. У нее нет души. Ей не больно, ее любовь не обливается кровью из открытой раны. Она не чувствует ничего. Ни боли ни радости. Она пустая внутри.

Лежу и смотрю в потолок.

Карим сбивчиво шепчет:

— Девочка моя… сладкая… что ж ты, сучка такая, дурманишь мне голову?! Пахнешь так, что мозг плывет.

Все это будто не мне. Будто не про меня.

Мне кажется, это тот самый момент, когда я умерла в первый раз.

Что-то во мне надорвалось без малейшей возможности на восстановление.

Карим, конечно же, этого не заметил.

Он раздевает меня догола, снимает рубашку, целует мои плечи, грудь, живот. Впивается пальцами в бедра, урчит, как голодный хищник.

Меня тошнит.

От этих ласк, от переизбытка эмоций. От этой гребаной жизни, которая просто уничтожает меня.

Карим не выпустит меня, я уверена в этом. Мне плохо. Очень. Все, что мне остается, — это дотянуться до вазы и донести ее до рта, вывернуть туда все содержимое собственного желудка.

Муж на секунду замирает, а после, опомнившись, собирает мои волосы.

Силы покидают меня. Я просто ставлю вазу на пол и замираю в этой позе, свисая с кровати головой вниз.

Карим подхватывает меня на руки и несет в ванную комнату при спальне. Набирает воду и кладет меня в нее, моет, как ребенка. Я не сопротивляюсь, на это у меня попросту нет сил.

Я понятия не имею, о чем он думает. Я рада только одному — что секс между нами не случился. Мой малыш спас меня от этого.

Карим кутает меня в свой банный халат и кладет на нашу кровать. Сам ложится рядом и прижимает к себе.

За все это время он не проронил ни слова, и я думаю, что так и не дождусь ничего, но Карим произносит:

— Прости меня, Ася. Я забылся. Больше подобное не повторится.

Почему-то я плохо верю в это.

Ася

Даже во сне я думаю.

Составляю план, при помощи которого я смогу избавиться от оков, которыми меня опутал муж. Развод не вариант.

Остается только побег.

Под моим именем он быстро найдет меня.

Но самое главное — это время. У меня его катастрофически мало. Пошел третий месяц беременности. Живот вот-вот станет виден, и тогда я уже не смогу так просто сбежать.

Уплываю в сон.

А просыпаюсь от нежных ласк, не сразу соображая, что Карим уже вошел в меня и начал двигаться. Плавно, тягуче, неспешно и очень аккуратно. Осыпает поцелуями тело, и оно отзывается.

Я даже переубеждать себя не буду в том, что разлюбила. Я хочу Карима. Как женщина.

Проблема только в том, что хочу его всего без остатка, но он не согласен со мной.