И я снова позорно реву на его плече.

Карим подхватывает меня на руки и уносит в душ. Включает горячую воду и выдавливает на руки гель для душа. Моет мне шею, руки, грудь. Все-все мои шрамы он обводит пальцами, вдавливает их в кожу, будто пытается стереть, но это так не работает.

Когда он натыкается на шрам от кесарева, его взгляд поднимается и встречается с моим.

Да, шрам некрасивый. Уродливый. Шили меня впопыхах и будто бы неумело. Сейчас шьют гораздо красивее. Возможно, это потому, что поступила я экстренно. Или потому, что за операцию никто никому не заплатил, вот со мной и обращались не очень. А может, думали, что я не жилец.

Поджимаю губы и опускаю взгляд.

Поднимаю руки, инстинктивно пытаясь закрыться от своего бывшего мужа.

— Нет, — твердо говорит он и просит мягче: — Не прячься от меня. Пожалуйста.

Он продолжает мыть меня, становясь на колени и водя умелыми пальцами меж моих ног, а после поднимается:

— Для меня ты самая красивая, — запускает руку в мои короткие волосы. — Всегда была. Даже на вот такую — практически прозрачную — колом встает, стоит только увидеть. Ни на кого не стоял за эти годы. Веришь?

Киваю.

— Да.

Я слышала. Там, на кладбище.

— Мне плевать, как ты выглядишь сейчас. Я готов на любое преступление, лишь бы ты осталась рядом со мной. Лишь бы все, что сейчас происходит, не оказалось сном или игрой моего воображения. Ведь больше всего на свете я боюсь того, что ты растворишься. Что на самом деле тебя нет.

Его голос прерывается.

Я обхватываю его за плечи и притягиваю к себе, осыпаю поцелуями и шепчу в губы:

— Я больше никогда… никогда не исчезну. Я так люблю тебя, Карим…

Целует меня, ласкает.

— И я тебя. Больше жизни люблю, Асенька.

Ася

Карим выносит меня из душа, кутает в свой огромный халат, который пахнем им. Прикрываю глаза и тяну носом этот запах, впитываю его в себя, пропуская через каждую клеточку. Счастливо жмурюсь.

Исмаилов снова берет меня на руки и выносит в спальню, кладет на кровать.

Мы просто лежим, смотрим друг на друга.

У противоположной стены слабо горит лампа, по большей части скрывая наши лица друг от друга.

— Я думала, мой ребенок умер, — говорю тихо, потому что понимаю, что настало время все объяснить. — Мне сказали, что моя дочь умерла.

— Кто сказал? — Карим спрашивает мягко, но я знаю: там, под личиной, гораздо больше тяжелых эмоций.

Смотрю Кариму в глаза:

— Ты знаешь кто.

— Я убью его, — тихо произносит Карим.

Я безвольно молчу, не прошу Карима не делать обещанного. Лишь надеюсь, что все сказано на эмоциях и его люди не позволят ему это сделать.

— Я думала, ты не ищешь меня. Что забыл обо мне, вычеркнув из жизни. Что воспитываешь ребенка от другой женщины, живешь с ней счастливо и даже не вспоминаешь обо всем.

— От какой женщины? — Карим сводит брови.

— От Марианны. Она же была беременна.

Карим быстро моргает, будто пытается вспомнить, о ком я вообще говорю.

— Не была она беременна, — отвечает тихо. — Эта справка о беременности оказалась обычной липой. Марианна сбежала, едва я узнал о том, что она врала мне.

— Видишь как… а мне сказали, что будет девочка. А у тебя мальчик. И я думала, что Эмир — сын Марианны. Думала, возненавижу его, а не получилось. Сразу полюбила чужого мальчика. Наш сын замечательный.

Я вымученно улыбаюсь. Карим кивает, проводя пальцами по моему лицу, очерчивая шрам на скуле.

— Когда я поняла, что ты счастливо живешь своей новой и прекрасной жизнью, в то время как мой ребенок мертв, да и сама я едва жива… я придумала план. Я хотела попасть в твой дом и найти на тебя хоть что-то, чтобы уничтожить. А потом… ты… и Эмир…

Глотаю слова. Рука Карима пробирается под халат, касаясь обнаженной кожи, притягивая меня к себе.

— А сегодня я ездила к отцу и увидела тебя. Там. На кладбище.

— Ты слышала? — спрашивает Карим.

— Я слышала все, — поднимаю глаза и смотрю в глаза своего мужа. — Я и не знала, что ты любил меня, Карим. Тогда, в прошлой жизни, ты никогда этого не говорил, и я думала, что нужна тебе просто как приложение к великому Исмаилову Кариму.

— Я не сразу это понял, Ася, — гладит меня. — Но когда понял, было поздно.

— Та могила… я думала, что сегодня умру прямо там. Ведь я не знала, что вы похоронили меня! — А ведь я думала, он помогает мне…

— Он помогал только себе.

— Карим, я хочу чтобы ты знал, — произношу тихо. — У меня никогда и ничего не было с ним. Вообще ни с кем.

Карим прижимает меня к себе сильнее.

— Я знаю, Асенька. Ты бы так не поступила.

И он выполняет обещание, данное несколько минут назад. Опрокидывает меня на спину, пропускает между нами руку и ласкает меня. А после медленно входит, растягивая под себя.

Я растворяюсь в нем, а он впитывает меня в себя.

Двигается сначала медленно, потом быстрее и снова медленно. Словно качает меня на качелях, вспоминая, как это было до. Примеряясь ко мне новой. Угловатой, костлявой.

Но я не чувствую себя такой в его руках. Он упивается мной и этой близостью. Ласкает тело так, будто оно по-прежнему сексуальное, как будто там есть за что подержаться.

И я самая красивая для него — знаю это.

Я позорно отгоняю от себя мысли о том, что завтра наступит через несколько часов и нам придется выйти из этой комнаты и объяснить людям и родственникам, что вот она я.

Вы думали, я умерла?

И я, в общем-то, умерла, да.

Но будто бы не до конца.

Пропускаю через себя каждое касание Карима, улетая от удовольствия.

А потом мы не спим. Держим друг друга в руках и боимся уснуть — потому что вдруг мы проснемся, а в завтра нас больше нет.

В полудреме постоянно дергаюсь, прижимаясь сильнее к Кариму. А он оплетает меня руками и вжимает в себя. Слушаю его сердцебиение и вожу пальцами по груди. Он перехватывает их и целует. Я трогаю его волосы, бороду. Она колючая, но мне нравится. Карим заправляет волосы мне за ухо, а я счастливо зажмуриваюсь.

Ася

Карим спит, а я убегаю и быстро принимаю душ.

Еще очень рано, наверняка даже Елена Артуровна не встала, но я не могу лежать.

Крадусь к сыну и сижу у его постели. Вчера Карим сказал, что Эмиру стало значительно лучше, но он постоянно спрашивал обо мне и тоже переживал о том, куда я пропала.

Глажу своего сына, дышу им. Наворачиваются слезы, но я торможу себя.

Не надо. Довольно. Ты выплакала все вчера. И на протяжении трех лет до сего дня. Теперь только вперед. Я пока не знаю, что мы будем делать дальше. Не понимаю своего статуса в этом доме, но сейчас это второстепенно.

Проведя больше часа у постели сына, решаю пойти на кухню.

А там уже Елена Артуровна готовит завтрак.

— Доброе утро! — здороваюсь я.

Женщина роняет ложку и хватается за сердце.

— Вика! — ахает. — Где ты была? Тебя вчера потеряли. Я думала, Карим Дамирович с ума сойдет от переживаний! Обещала уйти на два часа, а вернулась в ночи. У тебя что-то случилось?

Ох, Еленочка Артуровна, у меня столько всего случилось, что и рассказать не знаю как.

— Все хорошо, просто возникли некоторые… сложности…

Ну как тут еще демократично ответить, чтобы объяснить произошедшее?

— Хорошо, что все в порядке, — Елена продолжает делать завтрак. — А то знаешь, кругом столько больных на голову.

Ага. Знаю, да.

— Поможешь мне почистить бананы и порезать их?

— Конечно, — улыбаюсь женщине и приступаю к готовке.

— Только ты бы переоделась в рабочую форму, а то замараешь джинсы.

Зависаю с ножом в руке, потому что не знаю, что делать.

Но за меня все решает Карим, как шторм появившийся в дверном проеме. Волосы торчат в разные стороны, весь он помятый и очень сонный, взгляд пылает.

— Асият! — ревет на меня и в два шага сокращает между нами расстояние, выхватывает у меня нож и отбрасывает его на стол.