Я не видела, как растет мой сын. Я не слышала его первых слов, не видела первых шагов.

Не знаю, как я оказываюсь на мосту. Торможу и всматриваюсь в воду под собой.

Я слабая, да. Глупая, бесхребетная. Но знаю четко: я хочу жить.

Жить. Жить!

И я совсем не представляю, как можно все это разрешить, каким образом выпутаться из этого клубка лжи и заблуждений. Я понятия не имею, что делать дальше, как жить, какие решения принимать.

Раньше я думала, что ненависть бессмертна. И я искренне, от всей души ненавидела Карима. А сейчас вот понимаю, что нет ее больше. Пуф — и рассыпалась пухом, развеялась ветром.

Ни черта не знаю, как он поведет себя со мной.

…Здравствуй, это я. Ты просил знак. А я пришла к тебе, чтобы сказать, что каждый день, каждую, даже самую темную ночь, когда никто не видел моего лица, я бредила о тебе. И даже не понимала, что это в большей степени — ненависть, любовь или одержимость. Но, кажется, эти три года я прожила только благодаря тебе. Благодаря мыслям о том, что однажды увижу тебя. Посмотрю в глаза.

И вот я рядом. И готова на все-все твои условия, только чтобы ты оставил меня в своем доме, потому что потому что тяжесть вины превращает меня в живой труп.

Что он скажет?

Сочтет меня умалишенной, выпрет из дома и отправит на все четыре стороны?

— Девушка, вам плохо? — спрашивают сзади.

Я резко оборачиваюсь.

Передо мной стоят двое полицейских и хмуро смотрят на меня.

— Что? Нет. Все хорошо, — мямлю я.

— Тогда уйдите с моста. Отвезти вас домой?

— Нет. Я сама, простите, — быстро киваю мужчинам и ухожу оттуда.

На игры больше нет сил, нет желания и возможностей.

Вызываю такси и еду домой. К дому, который всегда был моим.

Я отпросилась на два часа, но отсутствовала целый день. Телефон давно сел, и меня наверняка потерял Карим.

В доме тихо, меня никто не встречает. Лишь охрана проводит хмурым взглядом.

На автомате я поднимаюсь в комнату Эмира. Рассматриваю своего мальчика. Тяну к нему руки, но одергиваю себя. Я мокрая и холодная, нельзя.

Молюсь, благодарю Аллаха за то, что мой ребенок жив.

Окидываю взглядом комнату. Я была тут только дважды, когда у Эмира поднималась температура, и особо не разглядывала интерьер. А сейчас вот смотрю.

И нахожу свои фотографии.

На тумбочке, на комоде, на маленьком рабочем столе, на подоконнике.

Они всюду.

Слезы обжигают холодные щеки.

Тихо прикрывая дверь, я иду в спальню Карима. В нашу спальню.

В комнате темно, и я включаю свет.

Картина, которую я вижу, ослепляет меня. Тут все точно так же, как было при мне. Даже шкатулка с мелочами стоит на тумбочке с моей стороны кровати.

В гардеробе висят мои платья. Вся одежда на своих местах. Будто я вышла ненадолго и вот-вот вернусь.

А еще фотографии — так же, как и в спальне Эмира, они всюду.

Эта со свадьбы, еще одна с отдыха, третья сделана дома. А вот я маленькая, еще в школе училась.

Карим живет в музее имени меня. Засыпает и просыпается в нем.

И никого не пускает сюда.

Обнимаю нашу свадебную фотографию и съезжаю вниз по стене.

Слезы высыхают, только сердце будто биться перестает. Правда иногда бывает очень болючей. Но лучше знать ее, чем жить в пластиковом, ненастоящем мире.

— Скажи мне, что это правда ты, — произносит тихо Карим.

Я медленно поворачиваюсь и смотрю на своего мужа снизу вверх.

Он бледен. Глаза красные, впиваются в меня.

Он садится передо мной на колени и берет мое лицо в свои руки. Жестко проводит по губам большим пальцем, очерчивает шрам. Касается ресниц, вглядываясь теперь уже в мои глаза.

— Скажи, что я не сошел с ума? — его глаза наполняются слезами.

— Ты же просил знак, Карим, — отвечаю я сдавленно, впиваюсь пальцами ему в предплечья.

Так, будто кто-то прямо сейчас может отобрать у меня этого мужчину.

Из глаз Карима падают две маленькие слезинки, и я стираю их. Утыкаюсь носом ему в шею и вою.

Карим

— Карим. Мне нужно встретиться с тобой. Срочно. — У Акима встревоженный голос.

Мне кажется, я впервые слышу хоть какие-то эмоции у этого мужика.

— Это касается твоей новой горничной.

Его голос прерывается, сбивается.

— Я приеду прямо сейчас. Ты дома?

— Да. Жду тебя.

Пока Аким едет, я накручиваю себя, как пружину.

Да, я попросил Акима разузнать все о Вике еще неделю назад.

Не знаю почему. Я всегда проверял горничных, да, но достаточно поверхностно — чтобы судимостей не было, чтобы рекомендации были не липовые, и так далее.

Но с Викторией сразу все пошло по одному месту.

Эмир с Еленой, а я сижу в своем кабинете и, когда туда врывается Аким, сразу понимаю: то, что он расскажет мне, разорвет нахрен всю мою реальность.

Аким тяжело дышит, глаза квадратные, будто его вштырило наркотой, но я знаю, что он никогда не опустится до такого.

— Карим… блять, — он запускает руку в волосы и тяжело дышит.

— Говори уже, — не предлагаю ему выпить, потому что ясно — не до этого.

Аким падает в кресло и произносит тяжело:

— Блять… я неделю нормально не спал, поэтому мой рассказ может быть сбивчивым.

— Да говори же! — повторяю твердо. — Что там с Викторией?!

— Короче, так. Когда ты скинул мне ее документы, я отправил запрос по своим ребятам. Первое, что всплыло, — она лежала в больнице три года назад, после серьезной аварии.

Вот откуда шрамы.

— Авария, ясно. И что? — мало ли что могло с ней быть.

— А лежала она знаешь где? Больница номер два города… Ничего не припоминаешь? — давит взглядом.

Оттягиваю ворот футболки, который начинает сдавливать шею.

— Оттуда я забирал труп Асият. И Эмира.

Его отдали мне обернутого в больничную пеленку. Застиранную до дыр и почти бесцветную.

— Ваша жена поступила к нам, можно сказать, в критическом состоянии. Голова была раздроблена, сердце едва работало. Буквально на последних минутах мы сделали кесарево и достали ребенка. Мальчик не пострадал. Он родился раньше срока на две недели, но с ним все в порядке. Вы можете забрать его.

Опознать труп Асият было нереально. Я что-то мямлил, глядя на труп, у которого фактически не было лица. Передо мной лежала полная женщина, но и на фото Асият значительно набрала вес.

Мне просто сказали: это она. И я кивнул.

Мозг отказался запоминать Асият именно такой: разорванной на куски. Я даже не сразу сообразил, почему мне отдали мальчика, если по документам должна была быть девочка.

Уже дома попал под давление отца, который настаивал на генетической экспертизе.

А я просто видел: мой пацан это. В каждой черточке еще крошечного лица видел и себя, и ее…

Я сделал тест на отцовство, лишь бы отец отстал от меня.

Конечно, Эмир оказался моим сыном. Уже потом, когда я консультировался с врачами, мне объяснили, что такое бывает — иногда мальчишки «прячутся», и разглядеть признаки гендерной принадлежности на УЗИ невозможно, поэтому и предполагают, что, скорее всего, девочка.

А оно вот как.

Аким прокашливается:

— Какова вероятность, что в дом к тебе придет работать женщина, которая лежала в той же больнице, что и твоя жена? За тысячи километров отсюда, Карим! И попала она туда в ту же самую дату, что и Асият.

Сглатываю.

— Что это за нахер вселенский заговор? — спрашиваю сквозь зубы.

Внутри скручивает все от злобы на девку, в которой я что-то разглядел, расчувствовался как пацан, а она…

— Что ей надо от меня? — рычу на Акима.

— Я ездил туда, Карим, — говорит он тяжело и смотрит исподлобья. — Мне пришлось действовать не совсем законно, но я выяснил кое-что.

— Да ты можешь по-человечески сказать?!

— Карим, ты похоронил чужую женщину.

Карим

— Карим, ты похоронил чужую женщину.