— А мои друзья? Фрида? Мэг? — спросила я, внезапно вспомнив. — Они тоже… «настоятельно рекомендованы» к пребыванию здесь?

Лераш покачал головой.

— Обеих женщин допросили и уже отпустили. У нас нет претензий к ней.

Меня отпустили. Их — нет. Почему? Потому что их безопасность не волновала Инквизитора? От этой мысли по коже побежали мурашки. Это было уже не просто правосудие. Это было что-то личное. Что-то, что имело отношение ко мне одной.

— Я… я поняла, — прошептала я, опуская глаза.

Лераш поднялся и молча постоял еще мгновение, Мне нужно было остаться одной. Переварить. Попытаться понять, в какую именно ловушку я попала на этот раз.

— Вашу дочь, — он произнес это уже на выходе, рука на дверной ручке, — перевезут в эти покои в течение часа. С ней будет находиться служанка, если потребуется помощь.

И с этими словами он вышел, оставив меня наедине с грохочущей тишиной.

Час. Всего час, и она будет здесь. Со мной. Не на десять минут под присмотром, а... надолго. В этих стенах, которые были одновременно и убежищем, и тюрьмой.

Когда дверь за ним закрылась, я медленно подошла к окну. Сад был пуст. Ни его, ни Фледи. Только ровно подстриженные кусты и безмятежное осеннее небо.

Я обхватила себя руками, чувствуя, как дрожь пробивается сквозь онемение. Его святейшество. Роан. Человек, который был моим единственным спасением и самой большой опасностью. Он впутал меня в свою жизнь снова, и на этот раз его сети были сплетены не из грубых веревок, а из тишины, заботы и этой необъяснимой, пугающей «рекомендации».

И самое ужасное было в том, что часть меня, та самая, что помнила его иначе, не хотела отсюда уходить. Это было сложно и необъяснимо, и я понятия не имела, что с этим делать.

Отвернувшись от кона, я направилась медленным шагом к колыбельке. Я повернулась от окна и медленным шагом направилась к колыбельке, все еще стоявшей пустой у стены. Провела рукой по резным деревянным бортикам, смахнув несуществующую пылинку.

Час. Остался всего час.

Но час растянулся в мучительную вечность. Я прислушивалась к каждому шороху за дверью, и каждый раз, когда слышала шаги, сердце замирало, а в горле пересыхало. Но люди за дверь снова и снова проходили мимо.

И вот, когда тревога уже начала переходить в холодную, липкую панику, дверь наконец открылась.

Запыхавшаяся служанка, поспешно поклонившись, метнулась в комнату вместе с узелком, оставила его на диване и снова исчезла.

Сердце заколотилось. Сейчас… Вот-вот… Сейчас я увижу мою малышку…

Я замерла у кроватки, вцепившись в деревянную перекладину, не в силах сделать и шага.

Минута. Две. Пять.

Сердце, сначала бешено колотившееся, начало замирать, замедляясь, становясь тяжелым и ледяным. Воздух словно выкачали из комнаты.

Дверь снова открылась. В проеме стояла все та же служанка, но на ее лице читался ужас. Фледи у нее на руках не было.

— Госпожа… — она замялась, заходя в комнату. — Его святейшество…

Мое сердце упало и замерло. Холодная стальная пружина сдавила грудь.

Нет.

Только не это.

— Его святейшество приказал… оставить ребенка у него, — она выдавила это одним духом, глядя куда-то мне в плечо. — Мне… Мне необходимо забрать вещи.

Время остановилось. Внутри все опустело. Он забрал ее. Не просто задержал, а оставил у себя . Отдельно от меня.

Намеренно.

Служанка, не встречаясь со мной взглядом, схватила узелок и, прижимая его к груди, бросилась к выходу, словно спасаясь от пожара. Дверь захлопнулась, оставив меня в абсолютной, оглушительной тишине.

Я стояла, не дыша, все еще сжимая в окоченевших пальцах дерево кроватки. Комната, еще минуту назад бывшая местом надежды, превратилась в склеп. Пустая колыбель стояла зияющим черным провалом.

Какая жестокость.

Роан не просто играл. Он демонстрировал силу. Он показал мне, что все зависит от его воли. Что я целиком и полностью в его власти.

Тишина в комнате была такой густой, что в ушах звенело. Я отпустила перекладину и шаг за шагом, медленно, отступила от колыбели.

И в этом безмолвии, в этой зияющей пустоте, меня пронзила страшная мысль. Он не просто забрал ее. Это был не просто каприз власти.

Роан узнал. Догадался.

Мысль ударила, словно обухом по голове, заставив мир поплыть перед глазами. Я прислонилась к стене, едва держась на ногах, пока сознание услужливо рисовало два возможных кошмара.

Либо он увидел, как Фледи бессознательно оживляет игрушку, как она уже это делала. И теперь она для него — объект исследования, потенциальная угроза, которую нужно изучить, обезвредить, контролировать…

…Либо магия скрывающая цвет ее глаз спала, и теперь она для него — его собственность, которую нужно защитить, изъять из-под чужого влияния и воспитать в соответствии со своей волей.

Оба варианта были чудовищны. Оба вели в тупик, из которого, казалось, не было выхода. Я стояла, зажмурившись, пытаясь отогнать накатившую тошноту, и поняла страшную вещь: я не знала, чего бояться больше.

Роан стоял посреди комнаты, ощущая неестественную тяжесть на своих руках. Этельфледа, наконец успокоившись, сонно посасывала кулачок, уткнувшись теплым лбом в его шею. Ее дыхание было ровным и доверчивым.

Горничная металась по комнате, собирая немногочисленные вещи Этельфледы. Ее суета была слишком громкой, слишком земной, безнадежно обыденной. Она нарушала тот хрупкий, безмолвный мир, что неожиданно заключил в себя Роана.

Он чувствовал абсурдность ситуации с физической остротой. Он, привыкший повелевать и принимать судьбоносные решения, стоял посреди комнаты и не мог заставить себя расстаться со спящим комочком, пригретым у его груди. Мысль передать это теплое, доверчиво сопящее существо обратно, а затем и вовся позволить ему исчезнуть из его жизни, вызывала в душе глухое, иррациональное сопротивление. Не логикой, а чем-то глубинным, животным, что яростно восставало против самого понятия «расставания».

Это было безумием. Необъяснимой, опасной и совершенно недостойной его слабостью.

— Готово, ваша светлость, — голос служанки прозвучал испуганно. Она замерла в почтительном поклоне, сложив вещи в дорожный узелок. — Я... я сейчас вернусь за малышкой.

Она выскользнула за дверь, оставив его наедине с ребенком.

Тишина, наступившая после ее ухода, оказалась оглушительной. Роан медленно прошелся по комнате, слегка покачивая девочку. Его пальцы сами собой выравнивали складки на ее платьице, поправляли кружевной чепчик. Каждое прикосновение было мучительным напоминанием о ненормальности происходящего.

Он подошел к окну. Закат заливал сад багрянцем. Скоро она уйдет. Навсегда. И с ней уйдет этот странный, терпкий покой, что он ощущал лишь в ее присутствии. Останется только пустота и привычный холод.

Дверь снова открылась. Горничная, запыхавшись, застыла на пороге, смиренно сложив руки на животе.

— Ваша светлость... я готова.

Роан обернулся. Сердце его, к его собственному ужасу, сжалось. Он сделал шаг, потом другой, движения его были тяжелыми, механическими. Казалось, воздух стал густым, как сироп.

Он протянул ей ребенка. Служанка почтительно склонилась, чтобы принять ношу, ее руки аккуратно обхватили малышку.

Этельфледа сморщилась и растерла глаза кулачками. Горничная осторожно прижала ее к себе, поддерживая за спинку, повернулась к двери и… Девочка посмотрела на него и сонно улыбнулась.

Посмотрела большими золотыми глазами.

Яркие, чистые, как расплавленное золото, глаза. Его глаза. Глаза его отца. Глаза рода Альвьер, которые не повторить никакой магией.

Воздух застыл в его легких. Время замедлилось, остановилось, замерло на острие этого взгляда.

Горничная, будто почувствовав леденящую тишину, замерла, все еще держа ребенка на руках, не смея повернуться.

А Роан с пустым, побелевшим от шока лицом, смотрел на ребенка.