Он с силой раздавил это чувство. Оно было слабостью. А слабость подлежала уничтожению.

— Подготовь отряд, — прозвучал его голос, ровный и безжизненный, как удар клинка по льду. — Выезжайте на рассвете. Самозванку — изолировать для допроса. Ребенка — изъять и доставить ко мне. Всех, кто окажет сопротивление, — нейтрализовать. Без исключений.

Лераш побледнел, но кивнул, избегая взгляда. Протестовать было бесполезно. Машина была запущена.

***

Глухой стук сапог по каменным плитам графского замка эхом отдавался в высоких сводчатых потолках. Роан повернулся и увидел застывшую в дверном проеме худую фигуру Лераша. Он все еще был в дорожном плаще, его поза была неестественно скованной, а руки, сложенные на груди, бережно, почти неловко, прижимали к себе маленькую девочку.

— Операция завершена, ваше святейшество, — голос Лераша прозвучал приглушенно, нарушая звенящую тишину кабинета.

Взгляд Роана, холодный и оценивающий, скользнул по Лерашу и остановился на ребенке. Девочка, закутанная в простое, но чистое шерстяное одеяльце, сидела на руках у солдата, не плача. Она лишь мелко, прерывисто вздрагивала, а ее крошечные пальцы цеплялись за темную ткань его камзола. Большие, наполненные слезами глаза были широко раскрыты, полные животного, немого ужаса.

И все же она не плакала.

— Сопротивления оказано не было, — продолжил Лераш, глядя куда-то в область шеи Роана. — Кроме самой... цели, в доме находились еще две женщины. Обе доставлены в допросные комнаты, как и сама ведьма. Женщины плачут, но ведьма молчит.

«Сильная», — мелькнула у него мысль с легким уколом чего-то, что он отказался бы признать уважением.

Роан кивнул, его лицо оставалось непроницаемой маской из мрамора и льда. Он ждал, когда Лераш передаст ему ребенка, как передавал донесения или трофеи. Но в этот момент взгляд девочки, блуждавший в пустом пространстве, нашел его.

Сфокусировался.

Все произошло в одно мгновение. Тихие всхлипывания смолкли. Мелкая дрожь прекратилась. Ее большое, бледное личико, искаженное гримасой подавленного страха, внезапно смягчилось. Она замерла, уставившись на него, и в ее широко распахнутых, все еще влажных глазах возникло нечто большее, чем страх. Что-то древнее, инстинктивное, невозможное. А затем она потянулась к нему своими крошечными ручонками, уверенно, нетерпеливо, как тянутся к чему-то знакомому, родному, к единственному спасению в чужом и страшном мире.

Воздух в комнате застыл. Лераш замер, глаза его расширились от чистейшего, немого ужаса. Он инстинктивно попытался удержать ребенка, но Этельфледа уже выгибалась, пытаясь вырваться из его рук, по-прежнему глядя только на Роана.

Роан стоял как вкопанный. Его спина, обычно идеально прямая, на мгновение ссутулилась под невидимым ударом. Этот жест, это доверчивое, инстинктивное движение... оно обезоружило его так, как не смогли бы обезоружить никакие чары, никакое колдовство. Это было примитивнее, сильнее, страшнее любого врага.

Он сделал шаг назад. Чистейший, животный рефлекс — отстраниться от этого тихого взрыва в собственной душе.

— Убери ее, — его голос прозвучал хрипло, это был не приказ, а нечто среднее между угрозой и мольбой.

Лераш, побледневший как известняковая стена замка, судорожно попытался развернуться, чтобы уйти. Но девочка, поняв, что ее уносят от того, к кому она потянулась, наконец разрыдалась — беззвучно, сотрясаясь от беззвучных, захлебывающихся спазм, от которых перехватывало дыхание.

Лераш, побледневший как известняковая стена замка, судорожно попытался развернуться, чтобы уйти, но девочка, поняв, что ее уносят от того, к кому она потянулась, наконец разрыдалась — уже громко, отчаянно, истерично, захлебываясь и давясь собственными слезами.

Этот звук, пронзительный и беззащитный, резал нервы Роана, ворошил что-то на самом дне памяти, что-то темное, теплое и бесконечно болезненное.

— СТОЙ! — его рык, низкий и звериный, прозвучал под сводами, заставив содрогнуться даже закаленного Лераша.

Тот, не веря своим ушам, застыл. Роан закрыл расстояние между ними в два шага. Его движения были резкими, почти грубыми, лишенными всякой нежности. Он взял девочку из рук ошеломленного солдата так, как берут вещь — крепко, чтобы не уронить.

Маленькое тельце напряглось в его руках, затем обмякло. Тихое, прерывистое дыхание коснулось его шеи. Мокрое от слез личико уткнулось в жесткий воротник его камзола. Она не обнимала его. Она просто... обвисла, вся пропитанная таким глубоким, безысходным горем, что оно казалось недетским.

Он стоял, держа ее на руках, и чувствовал, как по его спине бегут мурашки. Этот вес... он был одновременно ничтожным и невыносимо тяжелым. Его пальцы, привыкшие сжимать рукоять меча или перо для смертных приговоров, непроизвольно сомкнулись, прижимая к себе эту маленькую, теплую спинку, чувствуя под тонкой шерстью одеяла хрупкие косточки.

Лераш стоял, не дыша, готовый броситься вперед по первому слову.

— Уходи, — тихо произнес Роан, глядя поверх головы ребенка в огонь камина. — И найди служанку. Немедленно.

Когда шаги Лераша затихли за тяжелой дверью, Роан остался один. Он медленно, чрезвычайно осторожно переложил ребенка на одно предплечье, чтобы лучше ее поддерживать. Она не сопротивлялась, лишь глубже спрятала лицо у него на груди.

Он стоял посреди огромной, тихой комнаты, и единственным звуком было потрескивание огня и тихое, прерывистое дыхание у его шеи. Его собственная броня, выкованная из гнева и льда, дала трещину, и сквозь нее на него смотрела бездна совершенно нового, незнакомого и пугающего чувства.

«Моему ребенку сейчас было бы чуть меньше, чем ей», — всплыла из запретных глубин болезненная мысль.

Не прошло и десяти минут, как дыхание ребенка стало ровным.

Дочь ведьмы. Этельфледа. Доверчиво уснула на руках палача.

Все летело в бездну.

Теперь я в этом не сомневалась.

Потому что уже была в ней.

Мое тело было застывшим и деревеневшим. Я сидела на краю койки, не в силах отвести взгляд от двери, а внутренности раздирали вышедшие наружу монстры.

Испытать радость материнства и обеспечить безопасность и счастье своему ребенку - это всегда было моей целью в жизни. Все, что я делала, так или иначе сводилось к этому.

И что теперь?

Меня накрыла удушающая волна, когда я вспомнила, как плачущую навзрыд Фледи вырвали у меня из рук. Ее крик, пронзительный и разрывающий душу, все еще стоял в ушах, сливаясь с лязгом доспехов и холодными приказами людей Роана. Я сжимала кулаки так, что ногти впивались в ладони, но физическая боль была ничтожна по сравнению с тем, что творилось внутри.

Все оказалось бессмысленным.

Роан.

Он нашел меня и забрал самое дорогое. И теперь этот человек, этот палач, держал в своих руках жизнь и смерть нашей дочери.

Мысль о том, что Фледи могла сейчас быть у него, заставляла кровь стыть в жилах. Вспоминались рассказы о его жестокости, о кострах, на которых сгорали ведьмы. А Фледи была не просто ребенком. Она могла делать то, что не под силу обычным детям. И если, он увидит, на что она способна?

Меня в очередной раз пронзила волна дрожи, а дыхание перехватило,

Что он с ней сделает? Примет ли? Или сочтет чудовищем, порождением зла, которое нужно уничтожить?

От этих мыслей мир сузился до размеры темницы, до холодного камня под ногами и тяжелой двери с засовом. Воздух стал густым и спертым, давя на виски.

Я закрыла глаза, пытаясь хоть как-то совладать с паникой, и перед внутренним взором снова возникло ее личико — мокрое от слез, с широко распахнутыми от ужаса глазами. Она звала меня. Она не понимала, почему мама не может ее защитить.

И это раскаленным железом прожигало душу.

Нужно было что-то делать… Нужно было!

Вот только я не могла понять, как навредить Фледи меньше всего.

Наказания мне не избежать. Даже если удастся доказать, что я не ведьма, это ничего не изменит. Я многие годы сотрудничала с одной из них, а это карается едва ли не строже, чем колдовство. И Роан, даже если узнает меня, не смилостивиться.