— Вот ваше золото.

Староста ухватил монеты с жадностью крысы, нашедшей зерно, прижал к потной жилетке, зажмурился от восторга.

— Слава о вашей щедрости, ваше святейшество, даже близко не…

Роан уже повернулся, даже не удостоив его взгляда. Шагнул к коню, и каждый его шаг отдавался в ушах рыцарей, как удар топора по плахе. Они ринулись следом, как опасающиеся щелчка кнута рабы.

Но старый болван не унимался:

— А кстати, ваше святейшество! Видел я намедни одну…

Роан замер, не поворачиваясь.

— Женщину. Одна была. Неделю назад. Красотка, скажу я вам! Розовые волосы, будто…

Воздух на площади сгустился, словно перед ударом молнии.

Рыцари отпрянули, инстинктивно схватившись за оружие. Даже кони Роана заржали, почуяв неладное.

А староста, тупой, как пень, продолжал:

— Может, ваша? Она говорила, что муж погиб...

— Где?

Староста отпрянул, прижав кошель к груди, словно щит. Его толстые пальцы дрожали, оставляя мокрые следы на золоте.

— В таверне «Три аиста»... она ночевала... — голос его предательски дрожал, как струна перед разрывом. — Уехала наутро... на север... Если ваша, то жаль, что сбежала. Уж больно красивая девка! Я хотел к ней сам наведаться, но…

Он выпалил последние слова — и тут же понял, что совершил роковую ошибку.

Воздух застыл. Даже вороны на крышах замолчали, будто по команде.

Роан повернулся. Душераздирающе медленно.

— Ты... — его голос был мягким, как шелк удавки на горле висельника, — хотел к ней... наведаться?

Староста почувствовал, как по спине пробежал липкий холод. Он увидел, как бледнеют лица рыцарей. Услышал, как где-то далеко сорвалась с цепи собака, и вспомнил вдруг историю о Роане Альвьере, которую рассказывали в корчме не раньше, чем после третьей кружки эля... О том, как он вошел в деревню у Черных болот. А наутро... деревни больше не существовало. На ее месте осталось лишь пустое место, где ветер гулял меж камней, будто и не было там никогда домов, людей, собак...

И вот теперь Роан смотрел на него.

Староства понял — он только что подписал себе смертный приговор. Но Роан... Роан улыбнулся, и это было страшнее любой угрозы.

— Хорошо.

Один шаг. Два.

Староста отпрянул, спина его ударилась о стену. Он хотел закричать, но язык прилип к нёбу.

Инквизитор наклонился к нему, тихо проговорил:

— Успокойся. Я не убью тебя.

А потом добавил:

— Не прямо сейчас. Потому что ты умрешь... Но не от моей руки.

Он отошел, давая знак рыцарям. Те бросились к коням, как спасающиеся от чумы. А староста остался стоять, не понимая, жив он или уже нет. Потому что хуже смерти... Было ждать ее. Каждый день. Каждую ночь. Зная, что она придет, но не зная — когда.

Роан мчал во весь опор в направлении севера. Его руки сжали поводья так, что кожа побелела — но остановиться он уже не мог. Приказ Его святейшества был предельно ясен. Инквизитору следовало следовать на запад, продолжая пленять ведьм, чтобы потом доставить их в лоно Церкви.

Но…

Это «но» впилось ему в горло, как клык разъяренного зверя. Когда оно появилось?

Тогда, когда прекрасная, как нимфа из древних легенд незнакомка, врезалась в него — теплая, дрожащая, пахнущая терпким дымом и шелковицей? Или, когда он, всегда державший желания на цепи, впервые ощутил, что жажда разъедает его изнутри, как ржавчина сталь?

Тогда, когда понял, что эта нимфа была его невестой, которую он заочно мечтал задушить? Или, когда желание уничтожить ей вдруг смешалось с желанием обладать?

Тогда, когда, дыша самим искушением, она принялась испытывать его и без того теперь хлипкую выдержку на прочность? Или, когда, проснувшись на рассвете, он обнаружил, что она сбежала, нося под сердцем его дитя?

Роан не знал. Не знал, когда все пошло наперекосяк. Не знал, почему это «но» теперь вело его не на запад, а на север. Не знал, что будет, когда он найдет ее.

Он ненавидел этот запах — дым и шелковицу. Ненавидел, потому что он оставался в его памяти, как ожог. И теперь, когда он мчался на север, этот запах снова был с ним — будто она все еще рядом.

Три недели спустя…

Я откинула капюшон и опустилась за самый темный угол обеденного стола.

— Эй, красавица! — проворная девчонка-служанка шлепнула передо мной глиняную кружку с медовухой, от которой в нос ударил терпкий запах, и миску с дымящейся кашей, политой салом.

— Комнату приготовить?

Я кивнула, не поднимая глаз, и потянулась, чувствуя, как ноют мышцы после месяца в седле и на палубе.

Путь занял больше времени, чем я рассчитывала. Но теперь я была уверена — меня не найдут.

Я сделала все правильно: две недели на восток, не меняя цвета волос, распуская слухи о своем маршруте. Потом — на корабль, уходящий на юг, уже с каштановыми прядями. Этого должно было хватить, чтобы сбить погоню со следа.

Отхлебнув сладкой медовухи, я пододвинула к себе деревянную миску с едой, ощущая, как бурчит желудок. К счастью, мой малыш рос хорошо и не доставлял мамочке никаких проблем. Ни слабости, ни тяжести, ни токсикоза – ничего из этого не было.

Мое маленькое сокровище вело себя так, будто понимало — маме и без того непросто.

Я прикоснулась к животу, к этой еще невидимой горошинке, и сердце сжалось от любви, такой огромной, что, казалось, она не помещалась в груди.

— Чувствуешь? — прошептала я, закрывая глаза. — Чувствуешь, как я тебя люблю?

И в тот же миг кольцо на пальце дрогнуло, будто отозвалось на мой голос, а потом стало ледяным. И против моей воли перед внутренним взором встал он – весь, как есть: ледяные пальцы, оставляющие на коже ожоги, губы, холодные как декабрьский ветер, но разливающие по жилам пьянящее тепло. Его взгляд, в котором было все – ярость, обжигающая сильнее его клинка, томление, от которого перехватывало дыхание, запрет, который хотелось нарушить, и искушение, против которого не было защиты. И еще... еще что-то, от чего сердце сжималось даже сейчас, когда между нами лежали сотни миль.

Прерывисто выдохнув, я сжала ложку, сосредотачиваясь на еде, заставляя свои мысли отлипнуть от выжженого в памяти яркого образа.

Глупая. Глупая.

Всего лишь одна ночь – она не стоила того, чтобы столько о ней вспоминать.

Я отчаянно нуждалась в чем-нибудь, чем могла бы отвлечься, а потому прислушалась к болтовне за соседними столами. Слева – обсуждали ярмарку и продажу лошадей, а вот разговор справа меня заинтересовал.

— Э-эх, слышал? – хмыкнул первый, швырнув пустую кружку на стол. – Баронов-то счетовод вдруг запил! И мало того – зерно распродал, а вырученные деньги – пропил!

Второй усмехнулся, оглядываясь по сторонам:

— Да, говорят, нашли его у реки… Весь синий, будто зимой купался. А кошель – пустой, хоть шаром покати.

Первый хихикнул, оголяя кривые зубы:

— Ну и что? Фробу теперь не до него – графский-то помощник на днях приедет! А как отчитываться – зерно пропало, бумаги пропали… Вот и бегает, ищет кого-то, кто цифры складывать умеет…

— Да кому охота? — второй махнул рукой. — И грамотеев в округе днем с огнем не сыщешь!

Тут ко мне подлетела верткая девочка-служка и широко улыбнулась.

— Комната готова, госпожа!

Я кивнула, поднялась, чувствуя, как ноют уставшие ноги.

— Проводишь меня?

В ее глазах прямо-таки заплясали монетки. И она, подпрыгнув, как на пружинах, рванула вверх по лестнице, перескакивая через ступеньки.

— Вы осторожней, госпожа, — тараторила она, оборачиваясь ко мне на бегу. — Чужаки к нам редко заглядывают, а вы девица молодая, да красивая. Я весь вечер только и слышу, как все вас обсуждают! Ну право! Где ж это видано одной путешествовать!

Я улыбнулась ее заботе и, как заученный урок, выдала байку о трагичном замужестве.

Девчушка сочувственно поцокала, остановилась у двери и, выпалив: «Пришли!», уставилась на меня, сверкая глазами.