Я пониже натянула капюшон плаща.

— Настой. Для того, чтобы изменить цвет волос.

Она прищурилась, разглядывая меня, будто зная все мои секреты. Кажется, от ее взгляда не укрылось ничего – ни мужской плащ, ни дорогая ткань платья, ни перстень на пальце, который я в спешке забыла спрятать.

— Надолго?

— Навсегда.

Если меня все же будут искать, мои розовые волосы станут большой проблемой.

Губы старухи растянулись в беззубой усмешке.

— Значит, бежишь. Не одна такая.

Она шаркала к полкам, перебирая склянки с мутными жидкостями, пока не достала одну – узкогорлую, черную, как деготь.

— На вот – выпьешь, и обратной дороги не будет. Цвет не вернется.

Я протянула было руку, но в последний момент осеклась.

Это какое-то зелье? Не было ли оно вредно ребенку?

Хозяйка лавки усмехнулась, будто читала мысли и снова зашарила на полке.

— Тогда – вот, — она протянула мне другую баночку. — Добавишь в воду, сполоснешь волосы – и будет тебе новый цвет волос.

Я кивнула.

Это было не так удобно, как избавиться от розовых волос навсегда, но ничего сомнительно, пока беременна, я пить не собиралась.

— Сколько?

Старуха пожала плечами:

— Для тебя, девочка, три золотых. Это цена за зелье и молчание.

Я положила монеты на прилавок, и хозяйка лавки сунула склянку мне в руки. Ее пальцы были холодными, как могильный камень.

— Ты носишь сильное дитя. В нем сила двух душ. Не переживай о нем понапрасну.

Вздрогнув, я поспешно отдернула руки и кивнула.

К наличию магии и ведьм мне определенно придется еще привыкнуть.

Сжимая баночку в руках, я поспешила к кораблю и поднялась на борт. Я не знала, насколько велико будет желание инквизитора вернуть меня, а потому хотела перестраховаться, на этом корабле я собиралась добраться лишь до следующего порта, а там – сменить корабль на другой. И так сделать несколько пересадок.

Лишь тогда я буду спокойна.

Вскоре послышалась команда капитана:

— Отплываем! Поднять паруса!

Корабль дрогнул, словно живой, и я вдохнула полной грудью — воздух пах солью, смолой и свободой.

Замок Альвьеров таял на горизонте, как мираж, как сон, который я уже начинала забывать.

Больше мне не нужно было притворяться Розамундой, невестой инквизитора.

Теперь я Марисель Брамс – спасибо Карлу за фамилию. Теперь я вдова, потерявшая мужа в кораблекрушении. И за следующие несколько месяцев мне нужно обустроить свою жизнь, так чтобы я смогла родить и воспитать малыша. И я знала, что у меня получится. Ради ребенка я буду грызть землю зубами, но добьюсь того, чтобы у него было счастливое детство.

— Я стану тебе хорошей мамой, — прошептала я, касаясь живота и сглатывая ком в горле. — Спасибо тебе за него, Роан. Спасибо. И прощай.

Две недели спустя…

Роан Альвьер

— Пустите! — завизжала ведьма, ее голос, как ржавый гвоздь, вонзился в воздух. — Чтоб вам всем гнить заживо! Чтоб черви выели ваши глаза! Чтоб ваши дети рождались мертвыми!

Рыцари Святого Клинка вцепились в нее, но она выгибалась, словно змея под пятой, лягаясь и плевая проклятиями, что падали на землю, как горящие угли.

Крестьяне отшатывались, крестясь дрожащими руками, зажмуривая детей, которые таращились на ведьму, как на диковинного зверя.

— Колдунья! — орал кто-то из толпы. — Сожгите ее!

— Пусть ее тело треснет, как сухое полено!

А она верещала, как безумная, и каждый ее крик оставлял на лицах людей след ужаса, будто они видели не женщину, а саму смерть, пришедшую за ними.

Роан наблюдал за тщетными попытками ведьмы вырваться с холодным безразличием, будто созерцал борьбу насекомых в банке. Его пальцы чуть дрогнули — и рыцари у клетки распахнули решетку с лязгом, от которого содрогнулся воздух.

Увидев черную повозку с железными шипами, ведьма взвыла, как затравленный зверь, но вдруг — оборвала крик на полуслове. Ее глаза, черные, как смоль, впились в Роана, а из горла вырвался хохот — сухой, трескучий, будто ломаются кости.

— Ищи! — прошипела она, и слюна черной струйкой стекала по подбородку. — Ищи ее, святой палач! Копайся в пепле, рыскай по лесам! Ты все равно не найдешь! Она уже далеко!

По толпе прокатилась волна шепотков. Даже воздух, пропитанный запахом страха и пота, словно загустел, став тяжёлым, как свинец. Ветер затаил дыхание. И тогда Роан поднял руку.

Один жест, и ведьму швырнули на землю, как мешок с костями.

— Ваше святейшество! — рыцарь ворвался вперед, доспехи звеня, как испуганный колокольчик. — Вы сами учили нас не слушать их! Они лгут даже когда дышат!

Ведьма замерла, съёжилась, как паук под ботинком, но через мгновение её глаза вспыхнули лихорадочным огнём.

— Как прекрасно было бы твоё дитя! — она зашептала сладко, как мед, смешанный с ядом. — Как чертовски прекрасно! Но оно родится мёртвым! Холодным! Синим!

И плюнула.

Чёрная, густая слюна, похожая на дёготь, медленно поползла по его скуле след.

Роан не дрогнул.

Не моргнул.

Даже дыхание его не изменилось.

Закованные в сталь рыцари застыли, как статуи. Даже их тени, казалось, перестали шевелиться

Один миг — и золотой клинок, холодный, как его взгляд, вонзился в живот ведьмы. Лезвие вошло беззвучно, будто резало не плоть, а густой, чёрный дым.

Колдунья взвыла — нечеловеческий вопль, от которого задрожали стёкла в окнах ближайших домов.

— А-а-а-а! Ты не смеешь! — её голос звенел, как лопнувшая струна. — Ты не смеешь нас убивать! Тебе не позволено!

Но Роан уже вытаскивал клинок. Медленно. Будто извлекал его из воды, а не из тела. Темно-бордовая кровь стекала по лезвию, густая, почти чёрная на фоне позолоты.

Он вытер меч безупречно белым платком, не глядя на конвульсии ведьмы у своих ног. Его лицо оставалось каменным.

И лишь близкие к нему рыцари заметили, что пальцы Роана, стиснувшие рукоять, побелели, а сухожилия на запястьях налились синевой, будто он удерживал не клинок, а собственную ярость.

Ведьма билась в последних конвульсиях. Золотой свет распространялся по телу, выжигая всю грязь и черноту, очищая, давая даже ее проклятой душе шанс на перерождение, если она согласится его принять.

— Возвращаемся, — скомандовал Роан, возвращая клинок в ножны.

— Ваше святейшество!

Из толпы вывалился староста, пухлый, как бочонок с квасом, лицо его побагровело, а маленькие глазки бегали, как испуганные мыши.

— Вы не можете уехать! Его высокопреосвященство обещал нам пятьдесят золотых за ведьму! Пятьдесят! Целое состояние!

Роан обернулся – медленно, как хищник перед прыжком.

— Вы указываете мне?

Староста задрожал.

— Н-нет... н-но... — он захлебнулся собственным страхом, глядя, как пальцы Роана снова сжимаются на рукояти клинка. — К-как же мы п-получим наши деньги, если вы ее, извольте заметить, у-у-убили!

Рыцари замерли, обмениваясь напряженными взглядами. Последние две недели Его святейшество из-за побега суженой и без того напоминал дикого зверя — каждый неверный вздох мог спровоцировать взрыв ярости. А теперь... Теперь они стояли перед настоящей бочкой с порохом, к которой староста, глупец, сам поднес факел.

Члены ордена Святого Клинка, привыкшие к любым ужасам, впервые за долгие годы ощутили ледяной страх. Они видели, как побелели пальцы Роана на рукояти меча. Чувствовали, как воздух вокруг него сгущается, словно перед грозой. И понимали — одно неверное слово, и эта деревня станет еще одним выжженным пятном на карте королевства.

Они знали своего командира. Знали, что сегодня он уже убил ведьму, чем нарушил прямой приказ Его высокопреосвященства. И что сейчас, в этом проклятом месте, Роан Альвьер запросто может решить, что одного трупа недостаточно.

— Пятьдесят золотых? — Роан холодно улыбнулся. — Хорошо.

Он кивнул одному из рыцарей — едва заметное движение подбородка, но рыцарь понял его мгновенно - шагнул вперед, с грохотом вытряхнул кошель, и звон золота разнесся по площади.