Нет.

Это была его гребаная работа. Вести допросы. Доводить людей до отчаяния, ожидая, когда они будут готовы рассказать все что угодно.

Так что же было не так здесь?

Роану казалось, что он сходил с ума.

Лераш принес ему еще доклад. Они допросили владелицу дома, в котором жила ведьма - Фриду Гейси.

Роан помнил ее. Фроб пытался отравить ее, но она выжила благодаря Марисель. А теперь она была соучастницей в деле об укрытии ведьмы. Но…

«Госпожа Гейси сказала, что барон давно уже положил глаз на госпожу Энолу Гейси. И что он шантажировал госпожу Энолу и требовал выйти за него замуж, иначе он отправит вам донос на нее».

Роан точно сошел с ума, ведь первой его мыслью было уничтожить Фроба за ложный донос. Тогда все бы решилось. Тогда эта головная боль исчезла бы из жизни Роана. И плевать, что они нашли связь между госпожой Гейси и магией, лети оно все в бездну.

Роану хотелось отпустить госпожу и ее дочь и убраться отсюда прочь как можно скорее.

И это желание… Это желание было предательством всего, во что он верил.

Почему этот единственный случай с ведьмой должен стать исключением? Чем она лучше этих отребий?

Отребий, виновных в смерти его дочери, и его суженой.

Их лица всплыли в памяти, застывшие маски страха, ненависти и лжи. Он помнил запах страха каждого. Помнил, как они валили вину друг на друга, как пытались купить жизнь, торгуясь и предавая ближних. Помнил пустоту в их глазах, когда они понимали, что пощады не будет. Они были грязью, отбросами, недостойными даже имени. И он очищал от них этот мир, выжигая каленым железом.

Так почему сейчас, глядя на эту спящую девочку, он не чувствовал того же праведного гнева? Почему вместо удовлетворения его терзала сосущая тоска?

Ее пальчик дрогнул во сне, и он инстинктивно замер, боясь ее разбудить. Эта осторожность, это… попечение были ему так чужды, что вызывали внутреннюю дрожь.

Энола Гейси не была отребьем. В докладах не было ни слова о вреде, причиненном ею соседям. Напротив, все пели ей дифирамбы. Даже Лераш, беспристрастный и холодный Лераш, докладывая, избегал взгляда и сжимал кулаки.

А Фроб. Вот он, классический пример человеческой гнили. Лжец, прелюбодей, отравитель, шантажист. Тот, кто использовал Инквизицию как личный инструмент для сведения счетов. Таких Роан презирал больше, чем прямолинейных злодеев. Они порочили его дело. Они превращали священную войну с пороком в грязные разборки алчных свиней.

И он, Роан, чуть не стал их рукой.

Мысль ударила с силой физического недуга. Его тошнило.

Он не видел Энолу Гейси, но попытался представить ее среди тех, кого он отправил на костер. Среди воров, насильников, душегубок. Ее прямую спину, ее взгляд, полный не страха, а вызова. Она не вписывалась. Она была… другой.

А ее дочь… Ее дочь спала рядом с ним и сжимала его палец, не видя в нем монстра.

Глубокая трещина прошла по фундаменту его убеждений. Он всегда видел мир в черном и белом: праведники и грешники, верные и еретики, люди и ведьмы. Это была простая, четкая система координат, в которой он был безусловным судьей.

Но сейчас в его черно-белый мир ворвалось что-то иное. Оттенок. Нюанс. И этот нюанс спал на его кровати, беззащитный и абсолютно ему доверяющий.

Что, если он ошибался? Не в частностях, а в самом основании? Что, если не все, кого клеймили ведьмами, были чудовищами? Что, если некоторые были просто… людьми? Попавшими в жернова системы, которую он выстроил и которой служил с таким фанатичным рвением?

Голова раскалывалась от этой мысли. Это было хуже, чем самое изощренное колдовство. Колдовство можно было выжечь. А как бороться с сомнением? С состраданием?

Он медленно, словно боясь спугнуть сам себя, поднял свободную руку и провел тыльной стороной ладони по щеке спящей Этельфледы. Кожа была невероятно мягкой и теплой.

И в этот миг он понял. Понял, что уже не может поступить с ней и ее матерью, как со всеми. Правила игры изменились. Не для них. Для него.

Он больше не мог быть просто Инквизитором.

Осторожно, ценой невероятных усилий, он высвободил палец. Девочка всхлипнула, но не проснулась, лишь крепче сомкнула крошечные кулачки.

Роан поднялся и, не оборачиваясь, вышел из спальни. Он чувствовал себя не побежденным. Нет. Он чувствовал себя… другим. Сбитым с курса.

Найдя стражу, он велел перевести госпожу Энолу в одни из гостевых покоев и обеспечить ее водой и едой, но оставить под охраной, как и ее сожительниц. И если подчиненные Инквизиторы и были до глубины души шокированы приказом, они этого не показали, лишь отдали честь и поспешили исполнить нарушение.

И лишь тогда… Только тогда Роан почувствовал, словно с его души сняли тяжелый груз, и он смог вдохнуть спокойно.

Месть за прошлое была сладка. Но она была призраком. Она не могла согреть в холодную ночь. Не могла доверчиво сжать палец во сне.

А будущее… будущее было туманным и пугающим. Но впервые за долгие годы оно было живым.

Я сидела на краю ковра, поджав ноги, и смотрела на пар, поднимающийся от чашки с кофе. Утро застало меня в состоянии полной прострации. Прошлой ночью меня перевезли из каменного мешка с соломой в эти покои. Вместо скрипящих половиц — мягкий персидский ковер, вместо сквозняка — высокое окно с занавесками, а на столе догорали свечи в серебряных подсвечниках.

Но самым необъяснимым был поднос. Теплый хлеб с хрустящей корочкой, масло, мед в маленькой пиале и этот божественный, дурманящий аромат кофе. Я вдыхала его, закрыв глаза, и мир на мгновение переставал быть колючим и враждебным.

Я окончательно запуталась.

За ночь все перевернулось вверх тормашками, но теперь это не походило на зловещую игру. Это было… искренне. Служанка, принесшая воду для умывания, не избегала моего взгляда. Она тихо спросила, не нужно ли мне еще что-то, и в ее голосе не было страха или неприязни.

Одно лишь оставалось неизменным. За дверью дежурила стража. Но даже их присутствие теперь казалось не угрозой, а… формальностью. Странной, пугающей, но не злой.

Я подошла к колыбельке, стоявшей у стены. Она была пуста, и от этого в горле сжимался комок. Но он был другого свойства — не безысходный ужас, а тоска. Острая и живая.

«Мама?»

Ее голосок, прозвеневший в памяти, был не только болью. Он был нитью. Связью с тем, что было настоящим и важным.

Вчерашние десять минут с ней были не пыткой. Они были милостью. И теперь, в тишине этих комнат, я позволила себе признать это.

Может быть, это было наивно. Возможно, завтра все вернется на круги своя. Но сегодня, под этот утренний свет, пробивающийся сквозь стекло, я позволила себе крошечную, дрожащую надежду. Я взяла кусок хлеба, обмакнула его в мед и откусила.

Сладкий вкус взорвался на языке, такой яркий и настоящий, что на глаза навернулись слезы. Но на этот раз это не были слезы отчаяния. Это была какая-то иная, непривычная и от того еще более щемящая грусть, смешанная с нерешительным, робким чувством, которое я боялась назвать своим именем.

Я допила кофе, ощущая, как его тепло разливается внутри, отгоняя остатки ночного холода. Страх никуда не делся. Он сидел запертым в самом дальнем углу моей души, выжидая. Но теперь рядом с ним жило что-то еще.

Что-то, ради чего можно было снова начать бороться. Не с отчаянием обреченного, а с тихой, упрямой надеждой.

После я умылась, смывая с себя грязь темницы и обтерлась влажным полотенцем, сменила одежду и убрала волосы. Однако после того, как с гигиеническими процедурами было покончено, я снова столкнулась с тревогой, вымывающей почву из под ног.

Что будет дальше? Чем вызвана милость Роана? Почему меня переселили в эту комнату? Где Фледи?

Вопросы хороводом крутились у меня в голове, не давая сидеть на месте. Обхватив себя руками, я принялась мерить шагами комнату, стараясь отвлечься хоть на что-то, но вдруг… Вдруг кое-что на улице привлекло мое внимание.