Почему?

Он отвернулся от кроватки. Ответа там не было. Ответы были в другом месте. В фактах. В документах. В женщине, что была заперта в другой комнате.

Роан медленно прошелся к столу, заваленному папками. Его движения были точными, экономными. Внутренний ураган был укрощен и направлен в одно русло — тотальное, дотошное расследование.

Он не пойдет к ней. Не сейчас. Возможно, не скоро. Встретиться с ней сейчас — значит показать свою слабость, свою неуверенность, свое смятение. Он видел себя со стороны: Инквизитор, вершащий судьбы, пришедший к заключенной ведьме с дрожащими руками и немыми вопросами в глазах. Нет. Это было невозможно.

Сперва — знание. Полное, тотальное, выверенное. Он узнает о своей сбежавшей невесте, о матери его ребенка все. Каждый ее шаг, каждую мысль, каждую тайну.

Все. Потому что она принадлежала ему. И он будет владеть ей без остатка.

Роан Альвьер

Роан ждал два отчета.

От Вильта.

И от служанки о состоянии его невесты.

Именно в таком порядке.

Он пытался вернуть свой разрушенный до основания мир в прежнюю колею.

Но снова потерпел поражение.

— Ваше святейшество… — голос горничной дрожал, она не смела поднять на него взгляд. — Госпожа… Госпожа отказывается есть. Говорит, что пока не увидит ребенка, не возьмет в рот и крошки хлеба.

Воздух в кабинете застыл. Роан не двинулся с места, ощущая, как внутри него, с тихим и страшным звуком, ломается что-то важное.

Терпение.

Всё его беспрецедентное, выстраданное терпение , которое он собирал по крупицам все эти дни. Его попытки быть не палачом, а… кем-то другим. Сдержанность, когда хотелось вломиться к ней и всё разнести в щепки. Его решение разбираться с фактами, а не с ней лично — всё это он считал немыслимой уступкой с своей стороны. Неслыханной милостью.

Она восприняла это как слабость. Как право диктовать ему условия.

Она не имела права .

После всего, через что он прошёл. После той ночи, после её бегства, после долг поисков, которые он вёл, считая её мёртвой, после всей этой боли… Она не смела теперь устраивать ему эти истерики. Ставить его в безвыходное положение, когда единственный способ её спасти — это сдаться. Снова позволить ей выиграть .

Роан резко поднялся, и служанка, в ужасе, отшатнулась от него, прижимаясь к стене. Мельком он посмотрел на игравшую на полу Этельфледу, которая теперь смотрела на него с ожиданием и непониманием.

— Забери ребенка, — его голос прозвучал негромко, но с такой силой подавленного неистовства, что девушка с визгом выскочила за дверь.

Он остался один. Дышал тяжело и редко, чувствуя, как красная пелена застилает глаза. Он прошёл к стене, уперся в неё ладонями, пытаясь остыть, но ярость не отступала, требуя выхода. Требуя действия.

Лети оно все в бездну!

Роан оттолкнулся от стола и направился к двери. Шаг. Еще шаг. Каждый его шаг отдавался гулким эхом в каменной тишине кабинета.

Дверь распахнулась так, что ударилась о стену. В коридоре замерли двое стражников. Их лица побледнели, пальцы непроизвольно сжались на древках алебард. Они видели гнев Инквизитора много раз — холодный, расчетливый, облеченный в ледяные приказы. Но такое — животное, слепое бешенство, пылающее в его глазах — такого они не видели никогда.

Роан прошел мимо, не видя их. Его мантия взметнулась за ним, как крылья. Слуги, попадавшиеся на пути, шарахались в стороны, прижимаясь к стенам. Шёпот затихал под его взглядом, острым, как лезвие.

Он не сворачивал. Не замедлял шаг. Его цель была в конце коридора. За той самой дубовой дверью с железными накладками.

Двое других стражей у той двери вытянулись в струнку, но рука одного непроизвольно дрогнула, поправляя шлем.

Роан не произнес ни слова. Его пальцы с силой впились в массивную железную скобу вместо ручки. Дверь с скрипом подалась, и он переступил порог, с грохотом захлопнув её за собой.

Тишина. Только его тяжелое дыхание и биение крови в висках.

И тогда он увидел её .

Увидел. И застыл.

Она была... нечеловечески прекрасна. Черты, которые он смутно помнил, отточились, заострились страданием и силой, обретя пугающую, совершенную чёткость. В её позе, в наклоне головы, в самой линии плеч читалась история, которую он не знал, боль, которую не разделял, и вызов, который он не мог принять.

И это совершенство, эта тихая, сокрушительная сила её красоты, ударила в него, как физическая пощечина. Вся его ярость, всё слепое бешенство, что несло его сюда, столкнулось с ней и рассыпалось в прах. Дыхание перехватило. Сердце, что бешено стучало от гнева, вдруг замерло, а потом рванулось в новом, диком и болезненном ритме.

Он смотрел. Нет. Он пожирал ее взглядом. Всю ее.

Персиковые волосы, собранные в небрежный узел. Изящные линии скулы. Округлость щеки. Острый подбородок. И глаза… Огромные, цвета молодой весенней листвы, с золотистыми искорками внутри. Они заглядывали прямо в его душу. Глядели без тени страха , но со жгучим вызовом.

Он желал её.

Эта необходимость, потребность пронзила его, как молния посреди ясного неба, и вмиг захватила все тело, как опасная болезнь.

Желал не только тело. Он должен был обладать каждой частицей этого существа – её упрямством, её умом, её тихой, несносной силой. Протянуть руку и прикоснуться, чтобы убедиться, что это не мираж, не порождение его больного сознания.

— Вы, наконец, явились, Ваше святейшество. Я должна знать, что с моей дочерью. И по какому правы вы оставили ее у себя, хотя с меня сняты все обвинения!

Ее голос, низкий и вибрирующий от сдерживаемых эмоций, прозвучал как удар хлыста. Она поднялась с кровати, и ее прямая спина, высоко вздернутый подбородок были вызовом всему его могуществу. В ее словах не было просьбы. Это было требование. Обличая его действия, она сама переходила в атаку.

И этот внезапный переход, эта смелость, граничащая с самоубийственным безумием, добили его.

Роан тяжело сглотнул, впервые в жизни сталкиваясь с ураганом гребаных эмоций и не имя ни малейшего понятия, как им сопротивляться. Пальцы сжались в кулаки.

«Зачем назвалась моей невестой? Почему ты сбежала? Почему не обратилась за помощью? Зачем было подвергать себя опасности? Затем нужно было заставлять тревожиться?» — сотни тысяч вопросов крутились в его голове.

Но озвучен был только один. Самый болезненный, идущий из самой глубины. Обнажающий до стыда.

— Как ты могла скрыть ее от меня?

Голос Роана был сам на себя не похож. Глухой, подземный, лишенный привычной стали.

Услышав его, она вздрогнула, будто получила пощечину. Испуг, растерянность, боль — все это промелькнуло на ее лице, смывая маску непокорности и обнажая то, что она прятала глубже всего. Совершенная красота дрогнула, исказившись сожалением и такой мучительной виной, что у него свело живот.

Она отступила на шаг, плечи ее сгорбились под невидимой тяжестью. Взгляд, еще секунду назад полный огня, потух и ушел в пол.

— Я… — ее голос сорвался на шепот, хриплый и беззащитный. — Прости.

Слово повисло в воздухе. Тихое и сокрушительное.

Внутри Роана всё остановилось. Его ум, всегда работавший с холодной точностью, встретился с явлением, которое не имело алгоритма решения. Не было процедуры для этого. Не было прецедента.

Медленно, почти механически, он покачал головой. Это был не жест отрицания или несогласия. Это была физическая попытка стряхнуть наваждение, вернуть ясность. Безуспешно.

Он посмотрел на неё, и его взгляд был пустым — не от отсутствия мысли, а от её переизбытка, от беспомощности перед хаосом, который не поддавался систематизации.

Роан развернулся. Медленно, почти машинально. И молча, не сказав больше ни слова, не оборачиваясь, вышел из комнаты, закрыв за собой дверь с тихим щелчком.