Какого…

Я уставилась в зеркало во все глаза.

Какого черта…

— Чего уставилась? — нетерпеливо крикнула Розамунда. — Делай, что велено!

Я стиснула гребень в руке, чувствуя, как ногти впиваются в дерево, и, сдерживая всколыхнувшееся раздражение от наглой девицы, заставила себя подойти ближе и поднять руку к её волосам, чтобы распутать колтуны.

Разум тем временем пытался найти логическое объяснение всему происходящему. Но логических объяснений не было!

Тем временем Розамунда подозрительно затихла, и, подняв взгляд, я увидела, что она была увлечена восторженным рассматриванием портрета мужчины.

— Скоро я приеду к тебе, мой дорогой жених-инквизитор, — прошептала Розамунда с нежностью, поглаживая рамку. — И ты уже никуда от меня не денешься. Ты будешь мой, весь мой, слышишь, господин Альвьер?

В этой нежности было что‑то странное и тревожное.

Краем глаза я посмотрела на портрет, и внутри прошёл ледяной озноб. Во взгляде "господина Альвьера" не было ни капли тепла. Он смотрел прямо, сдержанно и холодно. Чёткие скулы, прямой нос, светлые почти белые волосы и поразительные золотые глаза — красивый, несмотря на жёсткость во взгляде. У меня внутри всё сжалось: этот человек явно не выглядел счастливым.

— Марисель, подай мне шкатулку с драгоценностями!

Я встретила взгляд Розамунды в зеркале. Она недовольно свела брови.

— Тебе все по сто раз нужно повторять?!

Очень хотелось взять в горсть ее волосы и дернуть посильней. Но я поджала губы и, кивнув, шагнула к резному трюмо, где стояла изящная шкатулка. Я подняла ее, и как назло, именно в этот момент корабль с глухим стоном под животом сменил крен — пол ушёл из-под ног. Потеряв равновесие, я пошатнулась и не удержала шкатулку. Она с глухим звуком ударилась об пол, раскрылась, и драгоценности, пересыпаясь, посыпались на пол.

— Перстень! — Розамунда взвизгнула так, что у меня заложило уши. — Перстень моего жениха!

Одно кольцо с алым овальным камнем катилось прямо к щели между досками. Прежде чем успела осознать, я уже кинулась за перстнем. Я не успевала, оно неминуемо должно было упасть вниз, но вдруг будто замерло на месте, позволяя его поймать. Камень сверкнул в отблеске лампы, словно ожил, и я уставилась на него, словно завороженная.

— Дай! — Розамунда жадно вырвала перстень и медленно подняла его к свету. Голос её стал тягучим, почти торжественным: — Это фамильная реликвия дома Альвьер. Даже великий инквизитор не с мог ничего противопоставить, когда на него стала давить церковь под влиянием батюшки. Папа всегда говорил, что деньги подкупят даже святого.

Камень в перстне, словно услышав её, поймал отблеск лампы и мягко вспыхнул — тёмно-красным, словно жар под золой. Тепло от этой вспышки странно отозвалось где-то у меня в груди, заставив кожу покрыться мурашками. Я не успела решить, показалось мне или нет, как ладонь Розамунды со свистом описала дугу и впечатывалась в мою щёку. В ушах зазвенело, по губе выступил солоноватый привкус крови.

— На меня смотри, а не на перстень!

Щека горела огнём, в ушах звенело, но я заставила себя поднять взгляд. Внутри всё кипело от унижения и ярости, но снаружи я упрямо держала спину прямо, не позволяя ей увидеть мою слабость. Однако это казалось окончательно вывело Розамунду из себя.

— Хватит! — сорвалась она, лицо её налилось красным. — Ты специально хотела украсть моё кольцо! Все это видели!

Она закричала так громко, что дверь почти сразу распахнулась, и в каюту ворвались двое мужчин в грубых матросских куртках. Розамунда ткнула в меня пальцем:

— Уведите её! В трюм, к крысам!

Один из мужчин рывком схватил меня за руку и потащил к выходу. Я задыхалась от возмущения: я же спасла это дурацкое кольцо! В груди клокотал протест, ярость боролась со страхом, но руки матроса сжимали меня железной хваткой. Сопротивляться было бесполезно. Я лишь чувствовала, как по щекам разливается жар унижения, пока меня волокли прочь, вниз по скрипучим ступеням — туда, где пахло плесневелым сеном и слышался визг крыс.

Один из матросов распахнул железную дверь, а второй толкнул меня внутрь. Потеряв равновесие, я упала на несвежую солому, подняла голову и встретила взгляд чужих глаз.

В этой клетке я была не одна.

В темном углу, сжавшись в комочек, сидела девушка. При тусклом свете фонаря я разглядела её круглое лицо, прикушенные от страха губы и трясущиеся ладони, осторожно лежащие на округлившемся животе.

Она была беременна.

Посреди всего происходящего вопиющего безумия в сыром трюме среди крыс, как вишенка на гребаном торте, сидела перепуганная беременная девушка!

Решётка за спиной с лязгом захлопнулась, и меня словно переклинило. Я не могла позволить этой бедняжке оставаться здесь. Не тогда, когда она вынашивала чудо.

Резко поднявшись, я вцепилась в прутья клетки и бросила вслед уходящим матросам:

— Вам ведь известно, что у женщины от страха могут начаться преждевременные роды?

Один из них хмыкнул и, обернувшись выдал:

— Ну, и че?

И то ли я окончательно сбрендила, то ли сама атмосфера трюма нашептала слова, но я неожиданно для себя выкрикнула:

— А вы знаете, что судно, на котором умрёт новорождённый младенец, навеки будет проклято?!

Слова мои ударили по ним сильнее кулака. Один из матросов побледнел и торопливо приложил два пальца сначала ко лбу, потом - к груди, другой резко сплюнул через плечо, бормоча молитву и вцепился в висящий на груди оберег. В их глазах мелькнул суеверный страх, и они, толкаясь, поспешили убраться прочь.

Я прижалась лбом к холодному железу и, прикрыв глаза, выдохнула.

Попытка исправить усугубила положение.

— Ты… ты хотела мне помочь… — услышала я испуганный шепот и обернулась.

Девушка смотрела на меня с примесью испуга и благодарности.

У меня сжалось сердце, но прежде, чем я успела ответить или попытаться ее подбодрить, раздался звук торопливо приближающихся шагов, а затем железная дверь вдруг со скрипом отворилась. В проходе показался один из ушедших матросов.

— Что б вас! Ведьмы проклятые! — выругался он и обратился к моей «напарнице по камере». — Чего расселась? Выходи. Нечего нам беду накликивать!

Девушка испуганно поднялась, скользнула по мне коротким виноватым взглядом и, прижимая руки к животу, торопливо последовала за ним. Дверь за ней с грохотом захлопнулась. Я осталась сидеть в сыром мраке среди соломы и писка крыс.

И как ни странно, я была этому даже рада. У меня, наконец, появилась возможность обдумать все произошедшее без визгливых девиц и грозных служанок.

Я растерла лицо руками и протяжно выдохнула, собираясь прийти к выводу еще более сумасшедшему, чем все творящееся вокруг.

Это не похищение, не дурной сон и не галлюцинация. Я больше не в том мире, где вчера проходила мимо витрин с детскими колясками. Сколько бы разум ни твердил о безумии этой мысли, нутро знало — я здесь, на чужом корабле, в чужом теле, в чужом мире.

И… Быть может я окончательно сбрендила, но вместо страха и тревоги, я чувствовала, как в груди, окутывая теплом и светом, рождалась робкая надежда.

Обняв согнутые колени руками, я прижалась к ним лбом и закрыла глаза. Я стану Марисель. Найду работу получше, чем прислуживание сбрендившей девице. Встречу хорошего мужчину, и вместе мы создадим счастливую семью. Все так и будет.

С этими мыслями и улыбкой на губах я и задремала, а проснулась от тихого шепота:

— Марисель! Марисель!

Я вздрогнула и подняла голову: у решётки стояла та самая беременная девушка. Теперь в ее взгляде не было страха, они светились решимостью.

Поднявшись, я приблизилась к ней, а она вдруг схватила меня за руку через прутья решетки, и меня пронзило ощущение, будто кто-то чужой проник в самое нутро, заставив мысли распасться на обрывки и шорохи. Холод пробежал по коже.

Я дернулась, невольно пытаясь вырвать пальцы из ее захвата, но она держала крепко.