— Судьба привела тебя сюда не случайно, — произнесла она, ее глаза лихорадочно блестели.

Её губы шевелились, будто в молитве. Тёплая дрожь прошла по моей коже, от запястья вверх; по руке словно потянулась тонкая светлая нить. Испугавшись, я снова попыталась вырвать руку — но не успела.

И прямо на моих глазах на внутренней стороне предплечья тонкими штрихами вспыхнул узор: веточки и волны, будто море и дерево сплелись воедино. Я вся покрылась мурашками.

— Что ты… — голос сорвался, и гул корпуса заглушил слова. — Что ты делаешь?!

— Отдаю долг, — прошептала она едва слышно. Ее глаза заблестели слезами. — Береги его.

А потом отняла руку и, развернувшись, быстро скрылась в коридоре. Только мерцающий узор на коже напоминал, что всё это было наяву. Я провела пальцами по метке. Она была немного выпуклой и шершавой.

В этом мире… была магия?

«Класс. Всегда мечтала о волшебной татуировке! Вот уж спасибо»

Сдерживаться дальше было выше моих сил, и из горла вырвался нервный смех, который с каждой секундой лишь продолжал набирать обороты. Но вскоре я затихла и, снова сев на солому, приняла прежнюю позу, надеясь проспать до утра.

К сожалению, этим надеждам было не суждено сбыться.

Судно вздрогнуло, качнулось так резко, что я едва не свалилась с койки. По корпусу прокатился гулкий удар, сверху послышались крики и топот. Ветер завыл так, будто хотел вырвать мачты с корнем, и грохот волн сотрясал стены трюма. Я вскинула голову, сердце гулко забилось в груди. И в этот момент дверь трюма распахнулась настежь, впуская свет фонаря и чью‑то яростную фигуру.

— Марисель! — голос Розамунды перекрыл треск бушующего шторма. — Мерзавка! Сейчас ты за все заплатишь!

Свет фонаря слепил глаза. Я пыталась отвернуться, но матросы крепко держали за руки, не давая пошевелиться. Розамунда таращилась на меня разъяренной бестией и несла какой-то бред.

— Вертихвостка! — визжала она. — Говори! Отвечай немедленно! Как ты посмела приблизиться к моему жениху! Он мой! Ясно тебе?! Если понадобится, я руку тебе велю отсечь, но кольцо тебе не отдам!

Я молчала.

Женщину в таком припадке ярости остановить не могли никакие слова. Напротив, они лишь усугубили бы ситуацию. Хотя я была бы очень ей благодарна, если бы мне перестали светить фонарем прямо в глаза.

— Госпожа! Молю успокойтесь! Вы сорвете голос! — причитала стоящая за Розамундой горничная. — Вы же знаете, ей не жить! За воровство у своей госпожи ее все равно повесят!

Ситуация была настолько абсурдной, что из меня вырвался нервный смешок, после которого в трюме наступила поразительная тишина.

— Ты еще смеешь смеяться? — прошипела Розамунда.

Ее глаза сверкнули бешенством, она замахнулась.

«Сейчас снова ударит», — успела я подумать и зажмурилась, готовясь к обжигающей вспышке боли, но…

Корабль внезапно вздрогнул, как живое существо, получившее смертельный удар. Стены трюма застонали, и где-то в деревянных переборках что-то треснуло — резко и зловеще. Крепко державшие меня матросы разжали пальцы и переглянулись. В их глазах мелькнуло нечто такое, отчего у меня по спине прошли мурашки.

— Рифы! — донесся с верхней палубы душераздирающий крик.

— Борт пробило… — помертвевшими губами прошептал матрос.

И в это же мгновение корабль содрогнулся снова.

Холодным, стремительным потоком вода ворвалась в трюм, поднимаясь с каждой секундой. Яркий свет фонаря погас, и лишь тусклое мерцание отблесков где-то сверху выхватывало из темноты чьи-то лица — Розамунду, застывшую с искаженным яростью и ужасом выражением, горничную, прижимавшую руки ко рту, матросов, бросившихся к люку.

— Заперто! — кто-то закричал, ударив кулаком по скобу. — Чёртов люк заклинило!

Пол под ногами накренился так резко, что я едва удержалась на ногах. Ящики и бочки полетели вниз, ударяясь друг о друга с грохотом, похожим на артиллерийскую перестрелку. Розамунда рухнула на колени, её белые руки вцепились в скользкие от воды доски, а её рот всё ещё кричал что-то, но звук тонул в оглушающем гуле разрушения.

Потолок трюма дрогнул — и вдруг, с ужасающим треском, разошёлся по швам со всех сторон. Сквозь разлом хлынула ледяная вода, ослепительно белая в темноте.

Нас смыло мгновенно.

Я не успела крикнуть, не успела вдохнуть — только успела понять, что падаю в чёрную пучину, пока море смыкается надо мной, как гигантская ладонь.

Темнота.

Тишина.

И где-то далеко-далеко, почти как эхо — последний звук тонущего корабля: низкий, протяжный стон, будто сама смерть вздохнула над нами.

***

— Что у нее на руке? — услышала я незнакомый властный женский голос.

— Насколько я могу судить, Ваша светлость, это наговор.

— Колдовство?! — возмутилась женщина. — Эта торговка посмела приехать к моему сыну с подобной грязью на руке?!

Извините, силы Небесные… А можно сделать так, чтобы я перестала просыпать в рандомных местах?!

Уже наученная горьким опытом, я постаралась дышать ровно, не позволяя присутствующим в комнате понять, что уже не спала. И видимо не зря, поскольку вокруг снова творилось нечто необъяснимое.

— Это нужно убрать немедленно!

— Прошу прощения, Ваша светлость, — голос мужчины был мягким и успокаивающим. — Но подобные наговоры невозможно снять. К тому же конкретно это довольно безобидное.

— Вам повезло, что этого не слышит мой сын! Не зазнавайтесь, Карл! Даже долгая служба нашему роду не убережет вас от костра, если Роан решит, что вы выгораживаете ведьму! — прошипела женщина.

— Ну же, Ваша светлость. Вы ведь не дали мне закончить, — произнес Карл с мягким укором. — Наговор позволит госпоже Розамунде зачать после первой же ночи с Его святейшеством. Неужели и это не смягчит ваше сердце?

На удивление, Ее светлость и впрямь замолчала.

— Что ж, пусть так, — наконец, произнесла она. — По крайней мере торговка знает на что годится. Пусть родит мне внука, а затем я сошлю ее в монастырь.

Я всё ещё лежала, не шевелясь.

Мурашки пробежали по спине, будто кто-то медленно провёл лезвием по обнажённым нервам, оставляя за собой холодное жжение. Насколько бессердечной нужно быть, чтобы разлучить мать с ребёнком? Не просто бессердечной — бесчеловечной.

На месте Розамунды я бы…

Нет.

Я не просто вырвала бы ей глотку.

Я бы заставила её задохнуться от собственной крови, чтобы она чувствовала, как жизнь уходит из её тела. Я бы выколола ей глаза, чтобы перед смертью она видела только тьму и ужас. Я бы сломала ей руки, чтобы она поняла — никто не имеет права отнимать то, что мне дороже жизни.

Нет.

Никто не посмел бы тронуть моё дитя.

Только через мой труп.

И даже тогда — я забрала бы с собой всех, кто вознамерился ему угрожать.

Ее светлость – которая без сомнения была матерью жениха Розамунды – я уже ненавидела. Это чувство знакомо прожгло нутро, будто кто-то сорвал рубильник. Слишком уж она напоминала мне собственную свекровь.

— … да, — продолжила Ее светлость. — Монастырь в землях за топями вполне подойдет. Там она никак не сможет опорочить имя нашей семьи и не навредит моему внуку.

Ребенок еще даже не был зачат, а эта старая кошёлка уже говорила о нем, как о своей собственности!

— Не спешите ли вы, Ваша светлость, — осторожно заметил Карл. — Не будет ли против Его святейшество?

Почему-то этот вопрос волновал и меня. Неизвестный жених, чьего лица я даже не видела, вдруг стал мне слишком знакомым. Теперь я знала, какой он.

Мысли бешено крутились в голове, выстраивая знакомую до боли цепочку: властная свекровь, безвольный муж, несчастная невестка. Будто по щелчку, в памяти вспыхнули ненавистные воспоминания, как Олег в сотый раз отводил глаза, когда его мать вытирала об меня ноги. "Ты даже родить не способна" - эти слова жгли как раскаленное железо, а он... Он лишь глубже закапывался в свое кресло, делая вид, что не слышит.