— Екатерина Андреевна… — врач сделал паузу, подбирая слова. — К сожалению, результат отрицательный.

Я моргнула, пытаясь осознать услышанное.

Голос Дениса Федоровича был мягким, даже сочувственным, но легче от этого не становилось.

— То есть… опять? — спросила я почти шёпотом.

— Да. Ваш организм не принимает эмбрион. Мы сделали всё возможное. Иногда так бывает, — он чуть опустил взгляд, избегая прямого контакта. — Я бы советовал вам подумать об усыновлении.

Эмбрион. Какое холодное, бездушное слово. Для него — медицинский термин, для меня — малыш, который мог бы родиться.

— Но я… — голос сел. — У меня была тошнота и…

Увидев, как врач поджал губы, я замолчала, проглатывая слова протеста и кивнула, не устраивая сцен истерик. Я давно приучила себя не позволять никому видеть слабость. Но внутри всё сжалось в тугой ком: злость, боль, пустота.

Две недели я жила только этим ожиданием. Две недели надежды. Прислушивалась к каждому движению тела, боялась лишнего шага, ловила воображаемые симптомы и уговаривала себя верить. А теперь всё это оказалось ничем. Стерто одним словом: отрицательный.

Коридор встретил тишиной и мягким светом. На стенах висели картины: улыбающиеся женщины с младенцами на руках, сцены материнского счастья — будто в насмешку. В вазах стояли свежие цветы, воздух был наполнен лёгким ароматом. Всё выглядело безупречно, уютно, и всё же казалось чужим, враждебным.

Я вышла из клиники под моросящий дождь. Он лип к коже, пробирался под воротник, холодил. Хотелось сесть на корточки, обхватить колени руками и завыть.

Почему?! Почему женщины, которым это не нужно, легко беременели, а потом отказывались от ребенка, бросали его, словно ненужную вещь? А мне даже не позволяли испытать этого счастья, лишали самого права на надежду! Это несправедливо!

Внутри всё разрывалось на куски от боли, от обломков надежд, с которыми мой мир рухнул в бездну.

Я сильнее сжала ремешок сумки.

Нет. Я не сломаюсь. Не сейчас. Не здесь.

В кармане завибрировал телефон. Я машинально вытащила его, надеясь на пустяковое уведомление, способное хоть ненадолго отвлечь от гнетущих мыслей, но экран вспыхнул именем давней знакомой, и рука дрогнула. Я открыла сообщение — и сразу же заблокировала телефон, словно это могло стереть увиденное из памяти.

По болезненно ноющему сердцу будто полоснули раскалённым ножом. Дыхание сбилось, мир поплыл перед глазами.

На присланной фотографии был запечатлен мой бывший муж. Радостная улыбка, счастливая молодая жена рядом, а в руках у него - кулёк, перевязанный синей лентой. Их сын. Мальчик. Как он всегда и мечтал. И как я мечтала — но теперь эта мечта принадлежала другой.

Судьба словно смеялась мне в лицо, нарочно показывая то, чего я не могла иметь. Казалось, весь мир сговорился против меня, чтобы раз за разом напоминать: чужое счастье возможно, а моё — нет.

Я с силой зажмурилась, потому что удерживать внутри слезы стало почти невозможно. Это было последней каплей. Вторя моим чувствам, прогремел гром, заглушая шум моторов и голоса людей. Земля под ногами дрогнула.

Пусть. Пусть трясется и рушится. Может, тогда никто не услышит, как я буду выть от безысходности.

Меня затошнило, мир начал вращаться, и я уже не могла понять, падала ли я в обморок или сама реальность трещала по швам. И последней мыслью перед тьмой было отчаянное: «Если в этой жизни стать матерью не получилось, я готова начать следующую»

…

Очнулась я в темноте. Что-то кололо меня сквозь одежду, в нос ударил запах моря, сухих трав и смолы. Где‑то наверху скрипели доски, доносились резкие мужские крики и грубый смех. Внутри все сжалось от страха.

Что-то не так.

С колотящимся в горле сердцем я села и резко распахнула глаза. В ушах зашумело, и я моргнула, не веря в то, что видела.

Это…

У стены стоял сундук, объятый полумраком тесной комнаты, в углу виднелось ведро, а пол был выложен толстым слоем соломы.

От шока у меня пересохло горло. Я пару раз хлопнула себя по щекам, но картинка перед глазами не изменилась.

Это тюрьма – вынес заключение разум, усиливая мою панику.

Но как я могла оказаться в тюрьме?! Сидящей на соломе?! Из меня вырвался нервный смешок, фиксируя безумие происходящего, но тут пол подо мной качнулся. Я вскрикнула от неожиданности и вцепилась в сухие пшеничные стебли, хотя они мало чем могли помочь.

Меня бросило в ледяной пот.

Качка была до боли знакомой. Так качало на корабле, но… Что я забыла на деревянном корабле? И не будем забывать про гребаную солому! Никогда я не была так близка к тому, чтобы уверовать в свое сумасшествие.

Вдруг дверь распахнулась, и на пороге показалась низкая полная женщина с крючковатым носом, волосами, убранными под фартук (?), в закрытом темном шерстяном платье.

— Чего расселась?! Живо вставай, госпожа ждёт! — рявкнула она.

Да, что здесь творится?! Какая еще госпожа?

Нет, все слишком странно, поэтому с этой женщиной лучше не спорить. Если я сошла с ума, то она и подавно. А с психами лучше во всем соглашаться.

Сглотнув, я поднялась.

— Совсем обнаглела! Заставляет госпожу ждать и даже не поторопиться! — проворчала незнакомка и, развернувшись, торопливо засеменила по коридору.

Я вышла следом, ощущая в животе тугой узел паники. С каждой минутой происходящее пробивало дно безумия дальше и дальше.

Коридор покачивался под ногами, доски жалобно поскрипывали, сквозь щели тянуло сыростью и солёным ветром, пахло морем и гнилью. Где‑то внизу глухо гудели волны.

«Какая у меня болезненно богатая фантазия» — саркастично заметила я про себя, стараясь унять страх. Но с каждым шагом сердцебиение сильнее грохотало в ушах, а от непонимания в груди разрасталась тревога.

Где-то в глубине души я уже знала – все было слишком реальным, чтобы быть плодом моего нездорового воображения.

Незнакомка остановилась перед дверью в одну из кают, рывком распахнула её и кивком велела мне войти.

Замявшись, я помедлила пару секунд, оттягивая неизбежное, и все же перешагнула порог. Передо мной открылась богатая каюта: бархатные подушки и шёлковые покрывала громоздились в беспорядке, резные сундуки стояли раскрытыми, из них торчали ткани и кружево.

В центре, у большого треснувшего зеркала, сидела девушка — пухлая, краснолицая, с растрёпанными волосами. Она яростно дёргала гребень в спутанных прядях, шипя от боли. В каждом движении чувствовалась нервозность. Казалось, ещё миг — и бедный гребень полетит в зеркало. А может он уже и летал — иначе откуда там трещина?

— Поклонись! — зашипела на меня провожатая и добавила раболепным голосом: — Госпожа Розамунда, я привела её.

Девушка с гребнем - которая видимо и была Розамундой - метнула в меня взгляд, полный раздражения, и ткнула гребнем мне навстречу.

— Расчеши мне волосы, лентяйка! — приказала она, вскинув подбородок.

Приказ прозвучал настолько абсурдно, что я даже оглянулась, проверяя, мне ли он был адресован. Но позади никого не было.

— Куда смотришь?! — с раздражением вскричала девица.

Я еле заметно прищурилась. Когда это я успела записаться в чьи-то служанки? С чего она решила, что у нее есть право мне приказывать? Но решила не лезть в бочки и пока побыть паинькой – по крайне мере до тех пор, пока хоть немного не разберусь, что тут творилось.

Скрывая чувства, я шагнула вперёд, взяла гребень, посмотрела мельком в зеркало и... оцепенела. В отражении вместо меня была незнакомая девушка с сияющими зелёными глазами, нежными чертами лица и длинными персиковыми волосами, собранными в пышную косу.

Опа…

Сердце ухнуло, волоски на теле встали дыбом.