Это бессмысленно.
Он уже проиграл.
Поднявшись, с ребенком на руках, Роан направился в коридор и велел привести к нему Лераша, и когда тот, запыхавшись, показался перед ним, Инквизитор, сжав зубы, передал ему ребенка.
На удивление малышка даже не пискнула.
— Ваше святейшество? — растерялся Лераш.
— Отнеси ее к матери. На десять минут. Не больше. И принеси ей воды, — приказал он и, резко развернувшись, направился назад в кабинет, сопровождаемый потрясенными взглядами подчиненных.
ГЛАВА 27.2
***
Роан Альвьер
Первые лучи утра, бледные и холодные, пробивались сквозь высокие витражные окна кабинета, вытягивая длинные призрачные тени. Инквизитор сидел за массивным дубовым столом, пытаясь сосредоточиться на донесениях. Но раз за разом терпел неудачу.
На толстом ковре перед столом Этельфледа игралась с деревянной печатью, которую ей без труда ужалось выманить у Роана. И теперь она катала ее по полу, что-то тихо и неразборчиво лопоча себе под нос.
Но стоило ему сделать движение, чтобы подняться, или хотя бы отодвинуть стул, как немедленно происходило одно и то же. Она замирала, ее большие глаза поднимались на него, наполняясь молчаливым, абсолютным ужасом. Губки начинали дрожать, и по лицу тут же скатывалась первая, тяжелая, беззвучная слеза.
И он замирал на месте. Его челюсть сводило от бессилия и раздражения, но он опускался обратно в кресло. Скрежетал зубами. Снова брался за перо.
Этот немой шантаж длился уже несколько часов. Он, Инквизитор, Палач ведьм, который держал в страхе всю страну, оказался заложником годовалого ребенка. Он пытался быть твердым. Приказывал служанке унести ее. Но тот леденящий душу, захлебывающийся плач, который начинался за дверью, пронизывал стены и впивался ему в мозг, был невыносим.
Он обнаружил в себе какую-то новую, патологическую слабость именно к ее слезам. Это было физически больно, унизительно и абсолютно необъяснимо.
В дверь постучали. Роан, почувствовав почти животное облегчение от перерыва, хрипло бросил: «Войдите!»
В проеме возник Лераш. Он выглядел уставшим и помятым, будто провел ночь не в постели, а на холодном каменном полу. Его взгляд скользнул по ребенку на ковре и быстро отскочил, полный немого вопроса, на который он не смел проронить ни слова.
— Докладываю, ваше святейшество. Допрос... не продвинулся. Ведьма назвала фальшивое имя. После замолчала.
— Все? — сощурился Роан.
— Она… — Лераш замялся. — Спросила, где ее дочь.
В комнате повисла тягостная, густая тишина. Давление было почти физическим.
Роан медленно перевел ледяной взгляд на Лераша.
— И что ты ей ответил?
— Я... велел не задавать вопросов, — пробормотал Лераш. — И велел не приносить ей воду и еду до моего следующего визита.
Роан откинулся на спинку кресла, и его взгляд невольно скользнул к Этельфледе, которая будто понимая разговор, оставила деревянную печать и теперь напряженно и испуганно смотрела на Лераша.
Он был здесь. С ребенком ведьмы. А та сходила с ума от неизвестности в мрачной камере.
Но почему Роан вообще об этом подумал? Отвратительная нелепость.
Ему не должно быть никакого дела до гнусной ведьмы. Все это и затевалось с целью морального давления. Его мысли были абсурдны. А еще обсурднее было то, что ему хотелось велеть привести ведьму сюда, показать, что с ее дочерью было все в порядке.
— Продолжай допрос.
Лераш сглотнул, бросил короткий взгляд на ребенка и, поклонившись, быстро удалился.
Роан же остался сидеть, буравя взглядом стены.
Откуда эти мысли? Они ему не нравились. Они рушили все, что было построено внутри. Не вписывались.
— Ма? — разорвал тишину робкий голос.
Роан опустил взгляд вниз и увидел, что Этельфледа подползла к нему и, держась за него, поднялась на ноги. Она смотрела на него своими большими блестящими от слез глазами.
— Ма?
Она спрашивала, где ее мать?
В нем что-то вздрогнуло.
Эта девочка… То как она смотрела на него с доверчивостью и надеждой… Это что-то разрывало в нем. И беспощадный Инквизитор впервые в жизни растерялся…
Он смотрел на Этельфледу и понятия не имел, что ему делать.
Одна его часть велела ему немедленно убираться, но другая… Другая, как оказалось более сильная, подхватила девочку на руки и осторожно прижала к груди.
Она была такой крошечной. Хрупкой. Драгоценной .
Если бы это была его дочь… Если бы ее забрали у него на глазах, и он был бы не в состоянии что-то сделать… Если бы он сидел в темной камере в полной неизвестности…
Невольно Роан прижал Этельфледу сильнее, но та не сопротивлялась, а наоборот расслабилась.
Это бессмысленно.
Он уже проиграл.
Поднявшись, с ребенком на руках, Роан направился в коридор и велел привести к нему Лераша, и когда тот, запыхавшись, показался перед ним, Инквизитор, сжав зубы, передал ему ребенка.
На удивление малышка даже не пискнула.
— Ваше святейшество? — растерялся Лераш.
— Отнеси ее к матери. На десять минут. Не больше. И принеси ей воды, — приказал он и, резко развернувшись, направился назад в кабинет, сопровождаемый потрясенными взглядами подчиненных.
ГЛАВА 28
Меня мучала жажда. Но я была ей даже рада. Физическая потребность хоть немного отвлекала от ада внутри. Лераш вернется через несколько часов. Снова будет задавать вопросы.
Вчера мне нужно было время подумать. Сегодня этого времени уже нет.
Я приняла решение, пусть оно и рвало мне душу на части.
Лераш придет, и я скажу ему то, что он хочет услышать. Признаюсь во всем, заберу всю вину на себя, оберегая Мэг, Фриду и Фледи. Я стану для них козлом отпущения, громоотводом, принявшим на себя весь удар. Но в костер я пойду не одна.
В прошлый раз Роан был скован правилами Церкви и не мог вершить личный суд. Но теперь всё изменилось. Теперь он и есть закон. И я расскажу ему про Фроба всё. Всё. Как он водился с той ведьмой в шахтах и научился у ней варить яд. Как он медленно, жестоко травил свою жену, чтобы освободить место для новой. Как он вымогал деньги у владельцев лавок, угрожая неведомыми опасностями. Как пришел ко мне, предлагая «спасение» в обмен на место его личной шлюхи. Каждая грязная подробность, каждый его грех станут моим оружием.
Эта тварь просчиталась. Он хотел пнуть меня в могилу? Что ж, я вцеплюсь ему в глотку и утащу за собой в самое пекло. Его костер будет гореть рядом с моим.
И от этой мысли на миг по телу разлилась леденящая, почти праведная ярость. Она была сладка, как самый крепкий хмель. Но ненадолго.
Потому что стоило ей утихнуть, как накатывало другое. Горькое. Безнадежное. Словно кто-то вырывал у меня самое сердце, оставляя на его месте ледяную, кровавую пустоту.
Фледи… Моя маленькая девочка…
Представление о ее будущем прожигало мне душу раскаленным железом. Кто позаботится о ней в казенном приюте, среди чужих, озлобленных людей? Кто подойдет к ее кроватке тихой ночью, когда она проснется в слезах, испуганная и одинокая? Кто будет нежно целовать ее в макушку, шепча, что все будет хорошо? Кто будет с улыбкой пересчитывать ее крошечные пальчики, рассказывая сказку о каждом из них? Кто будет держать ее за руку, показывая первый зеленый листок на дереве и букашку на травинке? Кто, забираясь вместе с ней под одеяло, будет шепотом рассказывать ей старые сказки, пока она не заснет, чувствуя себя в безопасности и любимой?
Слезы, которых я себя лишила, подступили комком к горлу, жгучими и бесполезными. Мир расплылся перед глазами, искаженный влагой, которую я не дала себе пролить. Я прижала руки к животу, к тому месту, где когда-то она росла, ищу хоть каплю того тепла, той силы, что давало мне материнство. Но нащупываю лишь ледяное, безжалостное отчаяние.
Я продаю свою душу, свою честь, свою жизнь. Но я не смогу купить ей ни одной минуты этого простого, тихого счастья. И в этом — моё самое страшное, самое горькое, самое безнадежное поражение.
