***

Тихий щелчок закрывшейся двери прозвучал громче взрыва, заставив меня вздрогнуть всем телом.

«Как ты могла скрыть её от меня?» — звенело в ушах, накрывая чувством вины.

Бесчисленное количество раз, укладывая Фледи спать, наблюдая за ее смехом я думала о нем. Думала, что он пропускает эти драгоценные моменты, даже не зная о них. Думала, что это я лишила его их. Но всегда говорила себе, что так правильно.

Я знала - просто не будет.

Подозревала, что он узнал правду, но уже не могла вынести неизвестности.

Я готовилась к войне и затачивала оружие. Он должен был злиться на меня, ненавидеть, обвинять, шантажировать. Это то, что я ждала от него - от человека его положения, который привык, что вся власть была в его руках.

Но то чего я не ожидала… Это глухого вопроса: «Как ты могла скрыть её от меня?»

Он не обвинял. Он спрашивал. Из самого надлома души.

И тяжесть моего поступка, не щадя, вдруг обрушилось на меня со всей жестокостью.

Я медленно опустилась на колени, и ковер подо мной словно поплыл. Пальцы вцепились в ворс, ища точку опоры, которой не было. Он просто… ушёл. Оставил меня наедине с этим вопросом. С этой обжигающей, невыносимой правдой, которую больше нельзя было отрицать.

Я сделала это.

Я скрыла от него его ребёнка.

И какими бы благими ни были мои причины — сейчас они рассыпались в прах.

Ни разу. Ни разу я всерьез не задумалась. Какого было Роану. Может потому что он казался непоколебимой глыбой льда, которого всерьез не задевает ничто в этом мире? Какое ему дело было до женщины, сбежавшей от него с его ребенком в утробе? Так я думала.

Так я оправдывала себя.

Но…

По телу прошла дрожь, когда я вспомнила его застывший взгляд. Не гневный. Не холодный. Пустой . Как у человека, который только что получил удар в самое незащищённое место и ещё не успел осознать боль — лишь ощущает зияющую дыру на месте того, что должно было быть нерушимым.

И этот взгляд добил меня окончательнее любых его слов. Потому что я увидела . Увидела не всемогущего Инквизитора. Увидела мужчину. Раненого. Преданного. И совершенно одинокого.

А самое страшное было в том, что в этом взгляде я, к своему ужасу, узнала саму себя. Такую же раненую. Такую же одинокую.

Из тяжелых мыслей меня вырвал стук в дверь, за которым последовала служанка с подносом.

— Его святейшество велел принести вам… — начала она, но осеклась, увидев, что я сидела на полу. — Госпожа, вам нездоровится?

Я качнула головой, не в состоянии сейчас разговаривать и махнула рукой на стол, чтобы горничная оставила там поднос. Я ведь решила объявить голодовку, пока не увижусь с Фледи. Думала, что раз меня оставили здесь для защиты от Фроба или ради других целей, то моя жизнь для Инквизитора имела хоть какое-то значение, из чего следовало, что он не позволит мне голодать. И моя ставка сыграла - он явился сразу же, как ему доложили о моем намерении.

Но…

Поднявшись, я тяжелым шагом дошла до стола и рухнула на стул, глядя на еду.

Я скучала по Фледи. Невыносимо сильно. Я отчаянно хотела ее увидеть, но… больше не чувствовала в себе права сражаться также упорно, как раньше, не оглядываясь ни на кого.

Взяв ложку дрожащей рукой, я зачерпнула бульон и поднесла его ко рту, ощущая, как глаза застилают слезы. Теплая жидкость обожгла губы, но не согрела внутри.

Что же он чувствовал все это время, раз это открытие причинило ему такую боль?

Мысль пришла внезапно, тихая и беспощадная. И мне было страшно на нее отвечать.

Аппетита не было, но я заставляла себя есть. Ведь это было единственным… Единственным, что я сейчас могла для него сделать.

Роан Альвьер

Этельфледа весело смеялась, шлепая ладошками по теплой воде. Каждый удар поднимал в воздух целые брызги, которые сверкали в свете ламп и тяжелыми каплями падали на лицо и мантию Роана. Против его воли, на губах появлялась улыбка. На эту малышку невозможно было смотреть, не ощущая, как расплавляется от нежности и умиления сердце.

— Тише, — пробормотал он, и его собственный голос прозвучал непривычно глухо.

Но она, конечно, не слушалась. Она бурлила и плескалась, и каждый её смешок был одновременно ножом в его душу и единственным якорем в этом хаосе. Он мылил её волосы, и пальцы его путались в шелковистых, удивительно тонких прядях, пахнувших молоком и чем-то неуловимо знакомым.

Он споласкивал её, и вода стекала ручейками по его мантии, оставляя тёмные пятна. Ему было всё равно. Весь мир сузился до этой девочки, до тихой, неистовой бури в его груди.

Она мыла её вот так же.

Мысль обжигала, и он резче, чем нужно, вытер Этельфледу мягким полотенцем. Она хмыкнула от неудовольствия.

— Прости, — прошептал он, и слово застряло в горле.

Роан одевал её, и это было новым сражением. Крошечные завязки не слушались его пальцев, пуговицы на распашонке казались хитроумной ловушкой. А Этельфледа норовила сбежать, увлеченная брошенными им на кровать перчатками. Изловчившись, он поймал её за пятку, и она залилась новым смехом, приняв это за веселую игру.

Внезапно Роан замер, прислушиваясь. За дверью послышались чёткие, размеренные шаги, ворвавшиеся в их хрупкий мирок. Знакомый, холодный голос прозвучал снаружи:

— Ваше святейшество? Доклад.

Он напрягся и на лице мгновенно показалась привычная маска. Нежность в глазах погасла, сменившись сосредоточенной холодностью. Он подхватил Этельфледу, завернул её в полотенце и, прижимая к себе, направился к двери.

— Входи.

Вильт кивнул, даже бровью не поведя на ребенка в руках Роана, и шагнул за порог, прижимая к себе стопку папок.

— Проше прощения, Ваша светлость. Поиски заняли больше времени, чем я ожидал.

— Докладывай.

— Госпожа Марисель Брамс утверждала, что ее муж погиб в кораблекрушении. Однако я не нашел упоминания о гибели некого господина Брамса за последний год от прибытия госпожи Брамс в город. Проверить достоверность ее личности не удалось. Известно, что она пришла с юга и остановилась в таверне, после чего отправилась в замок барона Фроба. Есть нюанс - при опросе горожан все они говорили, что помнят госпожу Брамс, но не могут вспомнить ее лица.

Ложь с самого начала.

Роан медленно кивнул, прижимая к себе ребенка. Каждая новая деталь была иглой, вонзающейся в его сознание.

— Что насчет того, почему ее объявили ведьмой и ее гибели?

Вильт сделал небольшую паузу и позволил себе заметить:

— Здесь господин Лераш помог бы вам лучше. Ведь он был непосредственным участником тех событий. Госпожа Марисель Брамс отправилась в сопровождении господина Лераша в шахты Валье. Мне удалось выяснить, что в тех шахтах уже несколько лет жила ведьма. Берусь предположить, что между этой ведьмой и госпожой Брамс что-то произошло, поскольку по возвращении оказалось, что госпожа Брамс на сносях.

Лицо Роана окаменело от ярости.

Как Лераш мог не доложить ему об этом?

— Продолжай, — процедил он.

— По возвращению в замок барон Фроб объявил дитя в утробе госпожи Брамс ребенком дьявола. Требовал избавиться от него, но госпожа Брамс протестовала, после чего покинула замок, поселилась в гостинице и продолжала ездить в шахты. При этом согласно показаниям барон подогревал гнев горожан и подстрекал их к самосуду над госпожой Брамс.

Роан медленно поднял руку, прерывая его. Его пальцы сжались в кулак.

— Он официально призывал к расправе? — голос был тихим и опасным.

— Нет. Но его деньги и его люди направляли толпу, — поправился Вильт.

— В деле Фроба присутствует этот инцидент?

— Никак нет, Ваше святейшество.

Лераш. Лживая крыса.

— В последний день госпожу Брамс видели уезжавшей в шахты, — вернулся Вильт к отчету, — через несколько часов за ней следом отправилась толпа, намеревавшаяся устроить засаду и сжечь ее. Точных данных, что произошло, нет. Показания расходятся. Одни говорят, что лично видели ее смерть, другие — что она использовала колдовство и исчезла. Вскоре ее стали считать мертвой.