Досталось на орехи и экипажам Ю-87 из 77-ой дивизии пикирующих бомбардировщиков, нацеленных поначалу на бомбардировку стратегических объектов в тылу советских войск, а не на работу по передовым позициям. Тоже будучи слишком тихоходными, они лишь в редких случаях умудрялись удрать восвояси, ежели встречались в небе с советскими ястребками. Да и скорострельные 37-мм зенитные автоматы собрали свою жатву в некоторых местах. Так что к вечеру этих «Лаптёжников»[21] насчитали сбитыми ровно 54 штуки.

Ещё полсотни воздушных побед пришлось на машины всех прочих типов, вроде Ju-88, Do-17, Ме-110, Ме-109, Fw-189 и Hs-126. Ну и сорок семь истребителей, помимо погибших в самые первые часы войны, потеряли в этих боях советские военно-воздушные силы Западного фронта, что на «северном», что на «южном» флангах. Так что к концу дня счёт был — 166 гарантированно ссаженных с неба немцев на 151 сбитых, пропавших без вести и разбившихся советских самолётов, так как к этому моменту ещё не было известно, вышло ли эвакуировать хоть какой-то из числа совершивших аварийную посадку.

На аэродромах же Люфтваффе лишилось в этот день ещё 428 самолётов всех типов, не подлежащих ремонту.

По сути, на сей раз зеркально отразилась та ситуация, что сложилась в первый день войны в той истории, которую знал лишь «обновлённый» Павлов. Так что ни техническое превосходство, ни более опытные пилоты, ни ещё что-нибудь в этом духе не могли бы принести столько же пользы, сколько первый внезапный удар по не готовым к отражению атаки аэродромам.

Бей первым! Вот вам и весь рецепт победы! Хотя бы по очкам и поначалу!

По очкам — поскольку нокаутирующим ударом столь серьёзные потери для Германии уж точно не являлись. Да, они были очень неприятны. Да, определённые планы это всё точно ломало. Да, моральный дух уцелевших лётчиков и подвергшихся налётам пехотных частей обязан был упасть на несколько делений. Но на место погибших машин и пилотов уже совсем скоро могли прибыть свежие пополнения, тогда как сиюминутные задачи виделось возможным возложить на плечи множества учебно-боевых эскадрилий 2-го эшелона, а также на мало пострадавшие полки, сосредоточенные изначально для действий против Прибалтийского особого военного округа.

— Отказывайся от такого счастья, — ознакомившись с расшифровкой донесения, переданного ему из рук в руки Копцом, заметно уставший Дмитрий Григорьевич, не смыкавший глаз уже целые сутки, чуть ли не замахал на того руками и не закричал — «Чур меня, чур!».

Поскольку на «северном фланге» БССР немецкие пехотные и моторизованные части в первый день войны, изрядно задержанные заболоченным бездорожьем, оставленными на дорогах заслонами и постоянными бомбоштурмовыми ударами, не смогли добраться даже до Гродно, Павлов позволил себе в ночь с 22-го на 23-е покинуть Лиду, чтобы перелететь в Барановичи. Всё же именно в Барановичи должна была стекаться информация вообще со всех направлений. Благо авиационные механики поколдовали над наименее пострадавшим от пуль диверсантов Як-7УТИ, частично разобрав второй самолёт, и уже к вечеру тот был готов опять подняться в небо.

Здесь-то, в Барановичах, он по прибытии и столкнулся нос к носу с командующим ВВС Западного фронта, которому теперь не было нужды стреляться. Тот даже наоборот — пребывал в изрядно воодушевлённом состоянии, когда рассказывал о предварительных итогах боевой работы своих «орлов».

Отечественная авиация, конечно, солидно получила по соплям, даже не смотря на все предварительные приготовления. Тут, что называется, цифры говорили сами за себя. Как сам же Иван Иванович и сообщил генералу армии, одних лишь безвозвратно потерянных истребителей набралось аж 113 штук, включая 4 камикадзе! Плюсом к ним шли ещё 63 машины, требующие того или иного ремонта, что на время исключало их из боевых порядков. А суммарно это составляло добрую треть всех их истребительных сил. Но в то же самое время итоговый результат, подтверждённый показаниями десятков пленных пилотов Люфтваффе и фотоснимками, сделанными над немецкими аэродромами, оказался сильно в пользу Советского Союза. Так что генерал-майору авиации даже было чем гордиться.

Впрочем, явился он к Дмитрию Григорьевичу не столько с докладом о потерях и победах, сколько с сообщением о переводе под его командование дополнительных авиадивизий. Тут-то Павлов и «взвыл», выяснив, чего же именно им с барского плеча отрядило высокое многомудрое московское начальство в качестве подкреплений.

— Но, товарищ генерал армии, это всё же целых две авиадивизии! — попытался было найти положительные моменты в уже произошедшем назначении Копец, однако, наткнувшись на очень тяжёлый взгляд командующего, осёкся.

— А я говорю, отказывайся! Мне эти гири на ногах сейчас вот вообще ни к селу, ни к городу! — потряс донесением Павлов, не блещущий радостью от того, что ему на плечи захотели спихнуть аж целых 8 дополнительных бомбардировочных полков и всего 2 истребительных. Будто у него имелось, где их все размещать, чем заправлять, кому обслуживать и с помощью чего вообще обеспечивать запуск в небо!

И, ладно бы, можно было принять хотя бы истребительные полки, чтобы покрыть уже понесённые потери. Но какие это были полки! На оба там насчитывалось всего 75 боевых машин, полсотни из которых приходились на И-153. Вот и выходило, что на бумаге ему дают две смешанные авиадивизии в более чем три с половиной сотни самолётов — то есть силу в глазах многих и многих, а по факту всё, что оттуда можно было бы принять с реальной пользой — это всего четверть сотни И-16 разных типов.

— Но… — вновь порывался что-то сказать Иван Иванович, как оказался тут же перебит в грубой и обидной форме.

— Цыц! Едва-едва успели свои части хоть в какой-то порядок привести. А тут, на тебе, получай ещё целое стадо новых баранов! — всплеснул руками комфронта. — Нет уж! Телеграфируй в ответ, что такого подкрепления нам даром не надо! Отдельные звенья взять оттуда мы готовы для восполнения потерь. Раскидаем их поштучно по нашим уже сформированным и сформировавшимся, как реальная боевая сила, полкам. Тут никаких вопросов у меня не возникнет! Но вот в качестве новых обособленных воинских подразделений они нам в настоящий момент ни к чему. Обязательно ведь возникнет жуткая неразбериха с передислокацией, с постановкой на снабжение, с выстраиванием командных цепочек и с много чем ещё! Времени на это всё угробим — мама не горюй! Нет уж! Пусть лучше истребительных полков на И-16 нам пришлют! Да побольше! Вольём их безболезненно в свои уже имеющиеся дивизии. Или хотя бы пусть просто передадут машины двух указанных истребительных полков нашим лётчикам, оставшимся на время безлошадными! Всяко пользы выйдет больше!

Понятное дело, что отнюдь не каждый потерянный самолёт означал гибель его лётчика или экипажа. Нет, кто-то, конечно же, погиб — война, куда без этого. Кто-то угодил в плен — два-три десятка пилотов уж точно выпрыгнули с парашютами над вражеской территорией. Кто-то прямо в этот момент пробирался голодным, холодным да ободранным по лесам и полям, чтобы выйти к расположению своих войск. А кого-то из числа сбитых уже успели отыскать и даже доставить на родные аэродромы. Пилоты повреждённых машин, опять же, никуда не делись. Так что в присылке новичков, мало того, что, как пить дать, большей частью недавно севших за штурвал, так ещё вдобавок совершенно не знакомых с географией театра боевых действий, пользы виделось совсем немного. Буквально крохотуличка. Оттого Дмитрий Григорьевич и вёл такие речи.

— Да как же я могу отказаться, товарищ генерал армии? — откровенно растеряно произнёс Копец. — Это же приказ, подписанный наркомом обороны, командующим ВВС и начальником Генштаба! Я же не имею права его не выполнить и не принять указанные дивизии под свою руку!

— Вот ведь тоже, не было печали, купила баба порося, — совершенно не скрываясь, скривился Павлов, который также прекрасно понимал, как со стороны может выглядеть отказ от этих самолётов в складывающейся ситуации.