Тут-то генерал армии и ответил всем, чем смог — то есть своим яростным криком и неприцельной длинной очередью куда-то в сторону повисшего на их хвосте «худого»[65].

Попасть, понятное дело, не попал. Всё же это было бы странно, сопутствуй ему воинский успех при отсутствии должных знаний и хоть какой-нибудь практики. Но спугнуть противника спугнул. Пилот Ме-109 резко отвалил в сторону, чтобы уже спустя минуту вернуться обратно и дать очередь по второму мотору советского разведчика — по тому, который ещё не чадил чёрным дымом, в отличие от обстрелянного собрата с левого борта.

Вот так, с уже двумя тянущимися за практически падающим Як-2 чёрными маслянистыми шлейфами, они и пересекли границу Советского Союза, при этом едва не столкнувшись с Ме-110, который в свою очередь вовсю улепётывал на немецкую территорию с советской. Что интересно, улепётывал этот немецкий тяжёлый истребитель с двумя точно такими же тянущимися вслед за ним двумя чёрными шлейфами от коптящих моторов.

— Да что он делает! — только и услышал какой-то откровенно панический крик Орлова продолжавший сидеть вцепившимся в свой пулемёт Дмитрий Григорьевич, когда по фонарю и фюзеляжу их самолёта прошлась длинная очередь, а после сверху промелькнули две тени, в которых генерал армии к своему собственному удивлению сумел-таки опознать пару советских И-153.

Только вместо того, чтобы изрядно обрадоваться, уже спустя 20 секунд он принялся невероятно грязно материться, поскольку оба истребителя-биплана не придумали ничего лучшего, как сесть им на хвост и расчехвостить своим пулемётным огнём и так доживающий последние мгновения своей стальной жизни левый двигатель.

— Прыгай! Генерал! Прыгай! — что было мочи проорал со своего места пилот, почувствовавший, что самолёт стал совершенно деревянным в плане управления. Да и начавшие облизывать капот дважды подбитого мотора огненные языки не оставляли ему иного выбора, кроме как покинуть гибнущую машину. Разве что покинуть её вперед «ТАКОГО» пассажира, он себе позволить никак не мог. Вот и принялся кричать, что было сил. — Горим! Прыгай! Скорее!

А, отставая примерно на сотню метров от их хвоста, исходил какой-то злой удовлетворённостью капитан Михаил Фёдорович Савченко[66]. В этот день его звено, а точнее теперь пара истребителей дежурила на небольшом гражданском аэродроме «Адамково» под Брестом, откуда машины их полка совершали вылеты на перехват нарушителей госграницы.

Вылеты эти были постоянными и можно даже было сказать — рутинными, поскольку нарушителей хватало. Особенно в последние три недели немцы, как с цепи сорвались, начав залетать на советскую территорию по несколько раз за день только над одним лишь Брестом. Вот и в этот раз они постарались прижать к земле, чтобы принудить к посадке, обнаруженный в небе и настигнутый ими Ме-110. Но если прежде немцы просто уходили на скорости от не столь шустрых «Чаек», то тут у хвостового стрелка, должно быть, сдали нервы и он принялся стрелять из своего пулемёта по советским машинам.

Ну накопивший немало обид за беззубие, что своё личное, что своих однополчан капитан Савченко и дал вдогонку длинные очереди разом из всех своих четырёх пулемётов. И попал! Да так удачно попал, что у тяжёлого немецкого истребителя тут же закоптили оба двигателя, и он резко пошёл к земле.

А потом случилось что-то странное — в небе прямо на его глазах разминулись уже два коптящих моторами 110-ых мессера. Но если прежде атакованный им уже успел уйти на сопредельную территорию, то позволить убежать второму, по какой-то причине рвущемуся на советскую территорию, он уже уж точно не собирался, тут же открыв по нему огонь.

Именно в связи со стечением всех этих обстоятельств и оказался сбит самолёт с командующим Западным особым военным округом — генералом армии Павловым, на борту.

— Ты что натворил? А? Что ты натворил, тварюга? — вцепился в воротник Дмитрия Павловича вновь почувствовавший возможность шевелиться Дмитрий Григорьевич. Почти шесть ужасающих дней его душа и разум находились взаперти внутри его же собственного тела, пока какой-то вторженец жил его жизнью. Точнее говоря, рушил оную, выстраивая какие-то совершенно чудовищные планы!

— Я сделал то, что обязан был сделать ты, генерал! — буквально проревел в лицо Павлову пенсионер Григорьев, не придумав ничего лучшего, как зеркально вцепиться руками в ворот своего визави. — Тебе столько всего дали! Такую власть! Такие возможности! А ты всё профукал, сволочь бестолковая! Да будь у меня хотя бы тот год времени, что имелся изначально у тебя после назначений в ЗОВО, мы бы немца на самой границе в тонкий блин раскатали бы! И мне не пришлось бы вытворять всё то, что я делал в последние дни, скрывая ото всех и каждого к чему именно стремлюсь в своих замыслах!

— Много ты понимаешь! — тут же огрызнулся генерал армии, дёргая своего соперника из стороны в сторону.

— Много! Куда больше, чем ты! Особенно теперь, когда мне стали доступны твоя память и твои помыслы! — не остался тот в долгу, также начав мотылять своего противника туда-сюда.

— Твои дела земные завершены. Твоё время пришло. Иди с миром, — под внезапно раздавшийся отовсюду глас, Григорьев неожиданно для самого себя провалился вперёд и рухнул на колени, лишившись былой точки опоры. Ставшая же совершенно нематериальной душа генерал армии Павлова буквально истаяла на глазах, оставив «вторженца» один на один с… кем-то.

— А я? Кхм… мне куда прикажете? — подождав минуту или две или час — понятия времени тут явно не существовало, но так и не почувствовав на себе какого-либо воздействия, нашёл в себе смелости поинтересоваться у окружающего пространства дух Григорьева.

— Семь дней ещё не минуло. А значит, твоё испытание оказалось прервано. Итог не подведён, — вновь сразу отовсюду раздался пробирающий до мурашек глас. — Так иди и начни его сызнова.

— Какое испытание? — только и успел что немало удивиться Дмитрий Павлович, прежде чем начать растворяться точно таким же образом, каким совсем недавно прямо на его глазах дематериализовался генерал армии Павлов.

— К тому же, полностью приняв на себя чужую жизнь, ты принял на себя и все чужие грехи тяжкие, от коих теперь сам должен очиститься, — совершенно проигнорировав вопрос, продолжил напутствие невидимый владелец голоса. — Ступай же, искупай вину и за него тоже.

С трудом откинув вверх открывающуюся часть фонаря кабины, Дмитрий Григорьевич уцепился руками за неподвижный козырёк и, что было сил, подтянулся к нему, дабы вытащить себя из обречённого самолёта.

Понятное дело, одним единственным рывком вытянуть свою упитанную тушку наружу у него не вышло. Пришлось демонстрировать чудеса гибкости и, едва не запутавшись ногами в болтающемся чётко под пятой точкой ранце с парашютом, отталкиваться нижними конечностями от покинутого кресла, а после и от пулемёта тоже. Лишь так у него всё же получилось вывалиться наружу — прямо на правое крыло Як-а, откуда его мгновенно подхватил сильнейший встречный поток воздуха и швырнул в свободное падение, что едва не завершилось в тот же миг встречей с хвостовой частью самолёта.

Так оказался выполнен план-минимум — покинуть гибнущую машину.

Было ли при этом Павлову страшно?

Ещё как было!

Всё же он не относился, ни к авиаторам, ни к десантникам, чтобы проходить необходимую подготовку по прыжкам с парашютом. А уж когда оказался в небе в режиме свободного падения, вовсе позабыл обо всём на свете! Хорошо ещё, что для экипажей новых скоростных машин выделяли парашюты новой модели — ПЛ-3М, который раскрывался сам по себе после покидания борта. Точнее не сам, а благодаря предварительно закреплённому внутри самолёта тросу, что вытягивал из специальной камеры в ранце парашюта небольшой купол стабилизирующей системы, а уже тот в свою очередь раскрывал основной купол.