А вот ротмистр Чадский уж точно и понятия не имеет о том, что происходит. Да, Эмма жандарма, можно сказать, к жизни вернула, когда тому досталось от Хвалынцева, но если бы Чадский узнал о немудрёной хитрости своей спасительницы или хотя бы что-то такое заподозрил, его благодарность проявилась бы лишь в том, что он бы Эмму прямо и спросил, а уже потом доложил наверх. Так что раз до сих пор не спрашивает, то и не знает. Но в любом случае, обстановочка в Михайловском институте, скажем так, весьма и весьма своеобразная… Хм, уж не с какими-то проявлениями этого своеобразия связан утренний приказ Денневитца?

— О чём задумался? — Эмма вернула меня к окружающей действительности. Я рассказал, тёзка, с которым я ещё не успел поделиться размышлениями, тоже внимал с интересом.

— Да, Сергея Юрьевича иной раз трудно понять, — согласилась она. — Но и просто так он никогда ничего не делает.

Я принялся перебирать в памяти свои впечатления от общения с Кривулиным, чтобы оценить замечание Эммы, но тут произошло событие, о каких в народе говорят «про серого речь, а серый навстречь» — директор позвонил Эмме, позвал к телефону тёзку и пригласил его к себе, как только он освободится у Эммы Витольдовны.

— Лучше иди, — посоветовала Эмма, когда я попытался увести её в комнату отдыха, чтобы подзарядиться позитивом перед походом к директору. — Потом приходи, я подожду.

Пришлось идти. Торопился тёзка не так чтобы уж очень, и по пути мы с ним попробовали прикинуть, чего такого Кривулину из-под него надо, но к каким-то более-менее определённым предположениям так и не пришли. Сильно, однако, мы по этому поводу не переживали, оставаясь в уверенности, что сам Сергей Юрьевич уже прямо сейчас всё и скажет.

— Итак, Виктор Михайлович, — приступил к делу Кривулин после обмена приветствиями, — для вашего обучения преподаванию почти всё готово. Эмма Витольдовна, как я понимаю, тоже успела научить вас всему, что вам необходимо знать и уметь до начала вашей преподавательской работы, а потому поступим так…

Хм, и что это было? Откуда директору знать, что с предварительным обучением тёзки Эмма уже управилась? Неужели он как-то проследил за нами в обход секретного отделения? Или всё-таки это люди Чадского?

Испугаться по-настоящему я, слава Богу, не успел, вовремя сообразив, что директор института просто знает, как Эмма работает со своими учениками, и вернулся к отслеживанию беседы Кривулина с тёзкой.

— С понедельника начинаем с вами заниматься, — продолжал Кривулин. — Пока учеников у вас ещё нет, как раз успеем должным образом вас подготовить.

Так, с понедельника, значит… Сегодня среда, и к чему, хотелось бы знать, такая отсрочка? Или не всё ещё у него готово? Хотя нет, сказал же, что всё…

— Что же касается остающегося до понедельника времени, — Кривулин сам о том и заговорил, — я хотел бы, чтобы вы, Виктор Михайлович, вот о чём подумали…

Очень уж Сергей Юрьевич затянул вступление, раньше за ним такого не замечалось. Не иначе, либо что-то такое-этакое предложить собирался, либо свинью подложить, а может, то и другое сразу. Тёзка хотел было влезть с наводящим вопросом, но я его удержал, пусть лучше директор сам всё скажет, раз уж начал.

— Хочу предложить вам, Виктор Михайлович, потрудиться на месте, что ранее занимал Степан Алексеевич Хвалынцев, — сказал Кривулин. — Учёной степени у вас, к сожалению, нет, поэтому я готов оформить вас ассистентом с соответствующим жалованьем.

Ого! Да, я такую возможность предполагал, но сам не ожидал, что наступит она так скоро. Но стоит послушать Кривулина дальше…

— Собственно, Виктор Михайлович, я бы просил вас, если, конечно, вы моё предложение примете, разобраться с оставшимися от Хвалынцева записями и привести их в порядок. Вы же у Степана Алексеевича сами учились, вам сделать это будет проще, чем кому иному. И лучше, если вы ещё дополните его записи описанием проводившихся им с вами занятий, а также вашими наблюдениями и выводами. Я полагаю, то печальное обстоятельство, что Степан Алексеевич не смог удержаться от соблазна применить свои способности во зло, не должно ставить крест на исследованиях техники ускоренного внушения.

Ну да. Помню, где-то попадалось, что большинство современных научных знаний о переохлаждении организма основано на экспериментах того же доктора Менгеле и ему подобных, хм, специалистов. Самих этих деятелей повесили, кто сбежать не успел, но результаты их опытов вошли в научный оборот…

— Я не прошу вашего ответа сей же час, — продолжал Кривулин. — Подумайте, обязательно посоветуйтесь с Карлом Фёдоровичем. Господина надворного советника я о моём вам предложении уведомил, — ага, вот и разгадка утреннего захода Денневитца…

Лёгкое обалдение не помешало тёзке в самых учтивых оборотах заверить директора в том, что предложение он тщательно обдумает и с Карлом Фёдоровичем непременно посоветуется, на том Кривулин с дворянином Елисеевым и попрощался.

У Эммы мы застали Ольгу — как раз прибыл её супруг, и она не хотела уезжать, не попрощавшись с братом. Пришлось ещё выслушивать многословные благодарности Антона, в общем, на общение с хозяйкой кабинета времени осталось не так много, и большую его часть мы провели в комнате отдыха. Хорошо провели, чего уж там, однако же оборотной стороной полученных удовольствий стал перенос на потом обсуждения с Эммой директорского предложения — и времени на те удовольствия немало ушло, и Эмма сказала, что ей самой подумать надо. Вот и оставалось тёзке только отправиться прямиком в секретное отделение…

— Признаюсь, Виктор Михайлович, для меня предложение, что сделал вам Сергей Юрьевич, не стало новостью, — Денневитц исхитрился улыбнуться одновременно извинительно и довольно. — Прошу также простить, что не поставил вас в известность заранее, но сам же господин директор меня о том попросил, назвав это чистотой эксперимента…

Та-а-ак… Я, значит, на тёзкиного шефа грешу, что он в какие-то непонятные игры играет, а это, выходит, директор института чистотой эксперимента озаботился, чтоб его!

— Как я понимаю, предложение Сергея Юрьевича вы готовы принять, и вам нужно только моё на то дозволение? — спросил Денневитц.

— Именно так, Карл Фёдорович, — по пути из института мы с тёзкой успели посовещаться, так что согласился коллежский регистратор Елисеев за нас обоих.

— Отлично! — обрадовался Денневитц. — Впрочем, иного я от вас, Виктор Михайлович, и не ожидал. Насколько полезно это для нашей службы, даже не трудитесь объяснять, сам всё прекрасно понимаю. Но вот ваше мнение относительно того, зачем оно нужно самому господину Кривулину, я бы услышать очень хотел.

Да уж, повезло, так повезло. Это мы тоже уже обсудили, и ответ, каковой оба считали правильным, у нас имелся.

— Слишком важное дело, чтобы оставлять его без внимания, — да, мы опирались исключительно на собственные предположения и предчувствия, но тёзка, отдам ему должное, старался говорить как если бы пребывал в полной на сей счёт уверенности. — Ни я, ни Эмма Витольдовна не знаем ничего о том, кому Сергей Юрьевич готов будет передать руководство этими работами в институте, поправьте меня, если я ошибаюсь, Александр Андреевич тоже этого не знает.

Денневитц молча кивнул, подтверждая тёзкино предположение.

— Остаётся одно, — в словах дворянина Елисеева зазвенел металл: — Сергей Юрьевич желает руководить изучением техники ускоренного внушения сам, а моя работа должна будет облегчить ему исполнение этого желания.

— Что же, Виктор Михайлович, готов с вами согласиться, — похоже, Карл Фёдорович и сам так считал. — Поэтому пусть Сергей Юрьевич проведёт некоторое время в ожидании. Его предложение вы примете только по моему особому распоряжению. На том более вас не задерживаю.

Дорогие читатели!

Это ещё не восстановление нормального режима выкладок, но таких перерывов, как только что закончившийся, больше не будет. Примите мои искренние извинения!