— Этот чёртов немец не должен оказаться в нашем плену, — смотря прямо в глаза собеседнику, чётко произнёс Павлов. После чего жёстко дополнил, — Живым! Не должен!

— Как именно всё должно произойти? — откровенно нервно сглотнул уже многое решивший для себя Голиков.

— Что по всем документам, что по всем показаниям должно проходить одно и то же. Живым он нам не дался. Не желая попадать к нам в плен, он проявил воинское мужество и прямо на глазах бегущих к нему красноармейцев застрелился сразу же после приземления на парашюте. Ты меня понял? — проникновенно уточнил генерал армии. — Ты понял, какие тут ставки?

— Я… всё понял, — в который уже раз за последнюю пару минут сглотнув ну очень вязкую слюну, кивнул головой его собеседник, мысленно решая непростую дилемму — как бы и рыбку съесть и ноги не замочить.

— Отлично, — удовлетворённо прикрыл глаза Дмитрий Григорьевич. — Вот его личное оружие, — похлопал он рукой по прижимающему бумаги Вальтеру ППК[3]. — Сам всё сделаешь, или тебе помочь?

— Сам. Сделаю, — уставившись на пистолет, словно на что-то до невозможности противное и ядовитое, тем не менее, не подумал даже отступать сотрудник 3-го отделения. — Но… Мне нужен ваш письменный приказ.

— Что, сдрейфил, как дошло до реального дела? Все мы любим родину, но не все готовы ради неё на истинный подвиг? Так получается? — внутренне поскрежетав зубами от того, что не вышло обойтись малой кровью, генерал армии попробовал взять на слабо сидящего перед ним старлея ГБ.

— Я готов выполнить свой долг перед страной! — аж вскочил со своего табурета Голиков, упрямо поджав челюсть, тем самым выражая недовольство от чужого сомнения в его верности родине и партии. — Но без приказа — не имею никакого права! Сами ведь минутой ранее пояснили мне, что именно стоит на кону! А это уж точно степень ответственности не моего уровня! У меня просто нет права на принятие личного решения по данному вопросу! А ведь вопрос с немецким лётчиком, как я понял, необходимо решить в самое ближайшее время. Время, за которое я не смогу получить приказ от своего прямого начальства! Потому остаётесь только вы, товарищ генерал армии.

— Ладно. Чёрт с тобой, старлей. Будет тебе письменный приказ, — внутренне брезгливо хмыкнув от того, в насколько дешёвую подставу его вовлекают, столь же внутренне усмехнулся Павлов, у которого, как на днях выяснилось, имелся нужный козырь как раз для таких вот скользких ситуаций — почерк как командующего ЗОВО, так и пенсионера Григорьева, которые, немного поднапрягшись, он мог варьировать. Но даже сверх того он решил перестраховаться! — Диктуй тот текст приказа, который ты сочтёшь правильным для себя. А я всё напишу и подпишу, — подобрав со стола оставленные письменные принадлежности и один их чистых листов бумаги, словно прилежный ученик, подготовился он «творить» исторический документ, способный стать источником смертного приговора для него самого. Если бы не пара «Но!», о которых находящийся тут же контрразведчик знать не знал. Да и не только он один.

— Как всё должно произойти? — спустя пару минут получив на руки не просто письменный приказ, а самую натуральную броню и одновременно рычаг давления на целого командующего ЗОВО, поинтересовался старший лейтенант ГБ, тем самым выражая готовность выполнить свою часть «сделки».

— Сделай всё здесь и сейчас, когда основная масса свидетелей, наконец, покинут аэродром. Нужен выстрел в правый висок. Очень точный выстрел с твоей стороны при попытке немца дать дёру. Это, как сам понимаешь, будет твоя официальная версия лишь для вашей внутренней «контрразведывательной» кухни. Версия, которая должна попасть на бумагу под гриф «Совершенно секретно» не ранее начала боевых действий, чтобы не дать даже малейшего шанса утечь этой информации к нашему будущему противнику. Мало ли где у них «кроты» сидят! Всё может быть! Потому лучше перестраховаться! — проявил изрядную, можно даже сказать болезненную бдительность командующий округа. — Один выстрел и я буду помнить, что тебе можно доверять, даже не смотря на вытребованный тобой у меня приказ! Понял меня, товарищ Голиков? Генерал армии и командующий округа Павлов будет точно знать, что на тебя можно положиться в делах государственной важности высшего порядка, — не забыл он под конец о невероятно сладкой морковке для своего «соучастника», должной скрасить тому неприятные ожидания от ближайшего будущего.

— Понял! А что потом? — куда более твёрдо кивнул в ответ старлей ГБ, прибирая к себе в карман галифе немецкий пистолет.

— А потом потребуется завернуть его тело в его же парашют, приложить к нему его документы и воняющий сгоревшим порохом вальтер, да отвезти «посылку» на границу для официальной передачи немцам. И как всё сделаешь, готовься к срочной эвакуации твоего управления из Бреста. Сам понимаешь, соответствующий приказ не сегодня так завтра совершенно точно воспоследует. Зря я, что ли, собираюсь с этими бумагами прямо сейчас вылетать в Москву? — Дмитрий Григорьевич постучал указательным пальцем по показаниям, под которыми, пока никто не видел, сам же и расписался за того немца. А то гауптман, не будь дураком, наотрез отказался ставить свою визу под их с Савченко «вольным творчеством», в котором не понял ровным счётом ничего.

Изначально «обновлённый» Павлов даже не думал о том, чтобы загодя предупреждать всех остальных о точном времени начала войны, закономерно опасаясь и там — в Москве, ничего не добиться, и у себя в округе пустить все приготовления под откос, загостившись в подвалах НКВД. Что было вполне реально и в духе времени. Потому, что называется, из двух зол он выбирал меньшее.

Но вот теперь, когда все обстоятельства сложились подобным образом, когда нашлось на кого свалить «откровения», дело получало совсем иной оборот. И если у него мог появиться хотя бы малейший шанс ускорить подготовку страны к нападению, он ею собирался воспользоваться в полной мере. Благо и без него 21 числа в Москве всё же начали чесаться, хоть и слишком поздно — уже практически ночью. Он же в этой ситуации становился лишь самым первым, кто уверенно закричит — «Волки!» и примется тыкать пальцем в сторону уже готовящейся к рывку «фашистской стаи».

Кто бы мог подумать, что выбраться из Бреста окажется столь непросто! Ехать на машине Павлов не рискнул — и долго, и постреливали на дорогах. Причём в последние дни постреливать стали куда как активней! Даже штабная колонна 28 стрелкового корпуса днём ранее уходила из этих мест в район ЗКП[4] под прикрытием десятков пушечных и пулемётных броневиков. Во избежание, так сказать.

Железную дорогу в свою очередь лихорадило от коллапса. Мало того что местное начальство откровенно проваландалось с эвакуацией, отчего из Бреста до сих пор не успели вывезти вообще все запасы патронов, мин и снарядов для 6-й и 42-й стрелковых дивизий 28-го СК[5], а также огромное количество автобронетанкового имущества с 970-го окружного склада, так ещё немцы как раз в этот день передали советской стороне три длиннющих состава с двумя сотнями новейших прецизионных станков для строящегося минского авиационного завода №453. А эти станки, стоило отметить, по своей ценности для СССР превосходили все остававшиеся в Бресте боеприпасы вместе взятые. Так что не только Советский Союз до самого последнего дня и часа отправлял товары в Германию. Оттуда тоже до последнего мгновения поступали разнообразные грузы в соответствии с подписанными торговыми соглашениями.

Прислать же из Барановичей на крохотный гражданский аэродром «Адамково» очередной Як-2 — не представлялось возможным. Такой самолёт банально не смог бы приземлиться на столь скромной площадке. И потому в итоге пришлось генералу армии свыше двух часов провести в ожидании, пока за ними с капитаном Орловым не притарахтят из Барановичей небесные тихоходы — старички У-2. Где-нибудь поближе их банально не нашлось, так как почти все были задействованы в учениях авиаторов округа по рекогносцировке мест будущих сражений.