Я остановилась на последнем пакете бумаг, переданном Камилом. Именно там были самые удобные для суда несоответствия. Суммы, которые невозможно объяснить. Подписи, которые не совпадали с датами назначения должностных лиц. Переводы через счета, связанные с архивом Виктора Эрменса.

Виктор.

Я закрыла глаза и попыталась вспомнить первую ночь в Скайглоре. Тогда туман был просто плохой погодой. Я записала это в отчёте. Низкое давление, влажность, отсутствие ветра. Никакой мистики. Только климат.

Туман начал меняться позже. Когда я задала первые вопросы. Когда Виктор начал активно действовать, как Охотник. А может, это кто-то действовал, копируя его стиль?

Я снова посмотрела на даты.

Резкий рост аномальных переводов совпал не с моей ссылкой, а с моим первым допросом.

Слишком поздно для подготовки схемы.

Слишком рано для реакции.

Если документы существовали десять лет, почему их передали именно сейчас?

Ответ напрашивался простой: потому что я появилась. Потому что мне доверяли. Потому что я могла провести процедуру.

Но доверие — слабая валюта в Скайглоре. Да и в Империи тоже.

Я отложила бумаги и подошла к окну. Столица шумела, как всегда, уверенная в своей устойчивости. Никто здесь не чувствовал купола. Никто не слышал гул, который появляется перед пересечением границы. Здесь всё было линейно и понятно.

В Скайглоре ничего не было линейным.

Я вспомнила, как Камил настоял на том, чтобы проводить нас до заставы. Как он держал мою руку, когда купол давил на виски. Как спокойно говорил о процедуре, о праве, о юридической чистоте. Тогда это казалось поддержкой.

Сейчас… Я уже не была уверена в своих ощущениях.

Если цель — разоблачение, документы можно было отправить анонимно. Можно было передать их через третьих лиц. Можно было инициировать проверку без моего возвращения в столицу. Но документы были переданы лично мне. И именно в тот момент, когда я уже нарушила приказ о ссылке.

Это делало меня не только заявителем. Это делало меня связующим звеном.

Я снова вернулась к хронологии. В последние месяцы финансирование Скайглора увеличивалось, несмотря на отсутствие официальных отчётов о кризисе. Это означало, что кто-то на уровне канцелярии поддерживал поток средств сознательно.

Грезелла?

Или тот, кто убеждал её в необходимости проекта?

Проекта.

V.E.

Я до сих пор не понимала, что именно скрывается за этой аббревиатурой, как именно и ради чего работает проект. Каждый уклонялся от прямых ответов.

Если это инструмент, то для чего?

Я вернулась к самой первой записи в архиве. Год основания купола. Год, когда в отчётах впервые появляется формулировка «экспериментальная поддержка инфраструктуры». Подпись — тогда ещё не Грезеллы, а её предшественника.

Система старше моего брака. Старше моей карьеры. Старше многих из тех, кто сегодня делает вид, что не знает, откуда берутся деньги.

Я медленно сложила бумаги обратно в ларец. Внутри росло ощущение, которое я привыкла уважать. Не страх. Не паника. Интеллектуальный дискомфорт.

Документы выстроены так, чтобы без личного визита не обойтись. Личный визит означает пересечение купола. Пересечение купола означает активацию системы.

Я впервые сформулировала мысль полностью:

Это не просто разоблачение. Это маршрут.

Камил хотел, чтобы Грезелла оказалась внутри.

Не под следствием. Внутри купола. Зачем?

Я вспомнила его последнюю фразу на границе: «Если документы подтвердят злоупотребления, Суд обязан их рассмотреть».

Он ни разу не сказал, что хочет её наказания.

Он говорил о процессе.

Я опустила ладонь на живот. Ребёнок шевельнулся тихо, как будто напоминая о собственной независимой логике.

Если Камил действительно выстраивает маршрут, то я — часть схемы. Не цель. Катализатор.

Вопрос только в том, понимаю ли я масштаб.

Я закрыла ларец окончательно.

Процесс уже запущен. Суд назначил проверку. Грезелла согласилась. Выезд будет оформлен в течение суток. Остановить это невозможно без признания собственной ошибки.

А я пока не была уверена, что это ошибка.

Но впервые с момента подачи документов я подумала не о том, как доказать вину Грезеллы. А о том, что произойдёт, когда она пересечёт границу Скайглора. И почему Камил ждал именно этого.

“Я уверен, ты была великолепна. Жаль, меня не было рядом. Надеюсь, с тобой и малышом все в порядке. Мы увидимся снова?”

Вот такое письмо мне пришло в тот вечер.

Стыдно признаваться, письмо было долгожданным. Я пробыла в столице неделю, а вестей от Камила так и не получила. Поэтому когда в мой номер постучался посыльный и передал послание, сердце таки сбилось с ритма.

Я не стала ничего отвечать, ведь мы вот-вот увидимся. И я этому чуточку рада.

Судебная проверка была оформлена безупречно. Предварительное слушание признало доводы достаточными для очного анализа распределения субсидий. Ответственные лица обязаны присутствовать. Финансирование должно быть прослежено на месте. Подписи сверены. Архивы вскрыты.

А там и до V.E. доберемся.

Формально это был сухой административный акт.

Фактически — принудительный визит Грезеллы в город, который она десятилетиями предпочитала держать на расстоянии. И хоть она не выказывала недовольства, я уверена, что ее не радовало покидать столицу и свое любимое Гнездо.

Грезелла ехала отдельно, в сопровождении ограниченной охраны и двух представителей суда. Без демонстрации силы. Всё подчёркнуто законно. Она отказалась, чтобы Кассиан ехал с ней.

Ах да. Он увязался за нами как банный лист.

— Разве я позволю маме оставаться одной в Скайглоре? После всего, что мы пережили? — возмущался он в перерывах между моими криками. Мне хватило совместного времяпровождения, теперь с радостью избегу общества мужа.

В итоге Кассиан приехал к самому выезду с чемоданом.

Валериан даже ничего прокомментировал. Он вообще стал чрезмерно молчаливым. Это хотя бы не напрягало в отличии от скандалов с Кассианом.

Я наблюдала за каретой свекрови из окна своей. Грезелла сидела прямо, не отводя взгляда от дороги. Ни раздражения, ни тревоги. Если она и понимала, что происходит, внешне это никак не проявлялось. Я немного восхищалась ее выдержкой.

Кассиан ехал молча. Наконец-то я добилась этого!

Валериан держался в стороне, как будто дорога к куполу его не касалась. Но я видела, как он время от времени закрывает глаза, будто прислушивается к чему-то за пределами слуха.

Граница появилась неожиданно. Не как стена, потому что ее со стороны не было видно. Я успела отвыкнуть от шума тумая.

Сначала лёгкая тяжесть в висках. Затем глухой низкий гул, который нельзя было отнести к ветру или к скрипу колёс. Он шёл не снаружи. Изнутри.

Я помнила это давление. Его забыть невозможно.

Первый раз, когда мы пересекали купол, я списала всё на усталость. Теперь я знала, что это не физиология.

Карета Грезеллы первой приблизилась к заставе.

Стражники распахнули ворота без торжественности. Бумаги были проверены заранее. Никаких задержек.

И в тот момент, когда колёса её экипажа пересекли линию, воздух изменился.

Гул усилился, но не хаотично. Ритмично. Как будто структура реагировала на определённую частоту.

Я почувствовала, как кожа покрывается холодом, но не от ветра.

Туман, который раньше стелился у земли, начал подниматься. Не резко. Постепенно. Он словно искал высоту, с которой лучше видно, как заинтересованный зритель.

Грезелла не дрогнула.

Но я увидела, как один из судебных представителей инстинктивно схватился за воротник, будто стало трудно дышать. Мне тоже вдох давался тяжело.