— Кому?! Когда?! — потребовал громким шёпотом.

Конунг пожал плечами.

— Вот и узнаём, — посулил, хищно оскалившись. — Ночью проследим за тем местом.

Он рассудил, что днём едва ли кто-то за стрелой явится. Да ночью, может, и не придёт никто. Ну, ништо. Выждут тогда ещё ночь и ещё, и ещё.

Торлейв косо поглядел на конунга и, помедлив, кивнул.

— Со мной пойдёшь, — сказал Рагнар, и вопросом это не прозвучало.

— Как же ты узнал? — спросил тот, не скрыв в голосе удивления.

— Я не знал, — конунг спокойно пожал плечами. — Велел Гисли приглядеть за Хельгой, чтоб не обидел никто. А всё иначе вышло.

Рыжеволосый ярл поджал губы, будто не до конца поверил словам Рагнара, но вслух сомневаться в них не посмел.

— И что теперь делать станешь? С этой… — и дальше прозвучало крепкое словцо.

Конунг повернулся и посмотрел вдаль, пытаясь отыскать взглядом Сигрид, но нигде её не было видно.

— Это не мне решать, — только и сказал коротко.

Торлейв явно желал услышать иной ответ. Вновь недовольно закряхтел и злобно фыркнул.

— Всюду-то тебя подстерегают ядовитые змеи, конунг.

Рагнар колко взглянул на ярла.

— И впрямь.

Оставив Торлейва, он прошёлся по поселению. Нынче немного, но стало спокойнее, словно за ночь люди примирились с тем, как всё переменилось. Им в спину по-прежнему косились. Верно, летели вслед и проклятья, и ругательства, но уже утром матери выпустили наружу детей, и те носились под ногами у воинов, и их в страхе не отдёргивали за руки подальше, словно хирдманы вот-вот нанижут их на копья...

Рагнар неторопливо шёл и думал, быть может, ради этого Боги отправили его сюда? Чтобы он всё же разобрался с Фроди? В том, что переломленная стрела приведёт его к сыну рабыни, конунг не сомневался. Он был прав, когда решил, что не сможет Фроди оставить поселение без пригляда и уйти. Значит, был в лесу человек — или вовсе целый отряд. И они знают, куда направился их конунг. И приведут к нему Рагнара...

А ещё конунг понял, что выбрал верную дорогу, когда ему навстречу попался взъерошенный, тяжело дышащий Кнуд. Он взбирался на холм, и раны мешали ему ступать быстро и уверенно, как прежде. То, что здоровяк злился, было видно с другой стороны леса. Но прошёл мимо Рагнара, смолчав. Ничего не сказал, лишь заскрежетал зубами и шумно выдохнул.

Рыжую воительницу конунг увидел на берегу. Походя кивнул хирдманам, которых приставил охранять драккары. Те махнули руками в ответ. Сигрид вскочила с валуна, на котором сидела, и, замочив сапоги, ступила в мокрый песок, оставляя глубокие следы. Такая же встрёпанная и разгневанная, как и Кнуд.

«Повздорили», — с удовлетворённой улыбкой понял Рагнар.

— Вечером проследим, кто придёт к дереву за стрелой, — сказал он сразу же.

У Сигрид сделалось растерянное лицо, словно она ожидала услышать совсем другое. Облизала сухие губы, сглотнула с таким трудом, что на тонкой шее проступил кадык, и медленно наклонила голову.

— Меня предала моя же мать, — обронила горько. — За мной не хотят идти люди. На Хёльме я не почувствовала ничего. Остров не принял меня, как не приняли и соплеменники.

Она замолчала и невесело усмехнулась краешком губы.

— Лучше бы ты убил меня тогда, Рагнар. Когда мы устроили на тебя засаду. Меньше было бы позора.

Конунг смотрел на неё и видел, как прядь волос выбилась из-за уха и липнет к щеке. Рука дёрнулась дотронуться и убрать, и он едва себя остановил.

Он чувствовал в груди огонь. Злой и упрямый. Тот самый, что толкает на поступки, о которых потом не жалеют, но за которые платят.

Рагнар сжал пальцы в кулак.

— Чушь, — бросил он нарочито грубо.

Сигрид горько переспросила.

— Чушь?..

Мужчина небрежно кивнул.

— Ты думаешь, меня принимали? — спросил он спокойно. — Думаешь, я стал конунгом потому, что меня любили?

Сигрид молчала, глядя на мокрый песок у своих ног.

— Меня ненавидели, — продолжил он. — Боялись. Ждали, когда оступлюсь. И каждый раз, когда я возвращался живым, проклинали.

Он помолчал, позволяя словам стать услышанными.

Сигрид так и не подняла головы. Стояла, глядя в песок, и в этом было столько обречённого отчаяния и усталости, что у Рагнара снова дёрнулась рука. Он сделал шаг, прежде чем успел остановить себя, прежде чем разум догнал тело.

— Не смей больше говорить, что тебя стоило убить, — прорычал он.

Сигрид вскинула на него взгляд. В нём было всё сразу: боль, злость, растерянность, обида и тоска. Она хотела что-то сказать, но слова не шли.

Рагнар выругался сквозь зубы — тихо, почти неслышно — и сделал то, чего не собирался.

Он грубо взял её за лицо обеими руками и поцеловал. Не нежно и не долго. Коротко, резко, так, будто хотел выбить из неё эту дурь о смерти и позоре.

Сигрид замерла лишь на миг, а потом ответила. Неуверенно, почти отчаянно.

Он отстранился первым. Дыхание было тяжёлым и злым. В груди всё ещё горел огонь, но теперь он обжигал иначе. Воительница смотрела на него широко раскрытыми глазами. Щёки её пылали, губы дрожали и отнюдь не от страха.

— Это… — начал конунг и осёкся.

Но Сигрид его опередила. Свирепо тыльной стороной ладони провела по губам, стирая следы поцелуя, и вызверилась.

— Ты что творишь?! — прошипела змеёй, позабыв, как несколько мгновений назад корила себя и поедом ела.

Нынче все её внимание было приковано к Рагнару.

— Ничего, — буркнул тот.

Сигрид вспыхнула румянцем до корней рыжих волос. Кровь прилила к лицу, глухо стучала в висках, а внизу живота расползалась противная слабость, которая напугала её в одночасье хлеще, чем поцелуй и косые взгляды соплеменников.

— Вечером, как стемнеет, приходи в Длинный дом. Пойдём в лес, — сказал конунг, а затем зашагал прочь, оставив её на берегу одну.

Сигрид чуть не остановила его криком. Насилу себя сдержала. Отвернулась, хлестнув воздух длинными косами, и шумно задышала, смотря на спокойное море. Губы по-прежнему жгло, как и щёки. В голове всё смешалось, мысли скакали с одного на другое. Она уже не знала, на кого злилась: на мать, конунга, мёртвого отца, Фроди, судьбу или Богов?..

Шумно выдохнув, Сигрид осторожно переступила с ноги на ногу. Колено всё ещё болело. И как она пойдёт в лес?.. Приложив ладонь к боку, воительница нащупала плотную повязку. В схватке её потрепало.

Совсем она стала жалкой. Вот и чужой конунг решил поцеловать её, чтобы утешить. Иных мыслей у Сигрид не было. Хотелось свирепо зарычать, но она стерпела. Довольно плакалась на судьбу.

В одном Рагнар был прав: конунгом становится не тот, кого любят. Конунгом становится сильнейший.

Ещё немного выждав, Сигрид заковыляла наверх к поселению. Подъём дался ей тяжело. Сошло сто потом, прежде чем воительница вошла за ограду. Жадно она напилась ледяной воды из кувшина и умыла лицо.

— Сигрид! — едва она ступила за порог, к ней подбежала старшая из оставшихся в поселении сестра. — Что с матушкой?! — воскликнула Лив.

— Тшшшш, — зашипела воительница, оглядываясь по сторонам.

Затем схватила Лив за запястье и утянула в хижину. Та смотрела испуганными, круглыми глазами. И правда её боялась. Почему-то именно страх сестры перед ней ударил Сигрид сильнее всего.

— Ты знаешь, где была наша мать ночью? — спросила она строго и скрестила на груди руки.

Лив рассеянно моргнула.

— С нами, — убеждённо сказала она. — Мы ночевали вместе. В хижине. В неё нас ещё Фроди поселил, — произнеся имя брата, она запнулась и испуганно глянула на Сигрид.

— Он не обижал вас?

— Не особо, — немного поразмыслив, честно призналась Лив. — Не бил почти. Только пугал. Ну, что убьёт. Из-за тебя.

Она вздохнула и принялась нервно теребить пальцами растрёпанный кончик косы.

— Где матушка, Сигрид? — повторила спустя время, но как-то безнадёжно и отчаянно, словно уже догадалась, что услышит.

— Фроди говорил с матерью? Наедине? Перед тем как увёл драккары и хирд? — воительница пристально посмотрела на сестру, и Лив зарделась, опустила взгляд и руки.