Рагнар вытащил нож из голенища и протянул его рыжей рукоятью вперёд. Впрочем, он был готов, что она всадит лезвие по эту самую рукоять в его брюхо. Но Сигрид взяла нож и заправила в собственный сапог, а заодно и набившийся из него снег выгребла.

Рыжая воительница не была дурой. И это наряду со всем остальным усложняло конунгу жизнь.

Они брели уже несколько часов, если судить по солнцу, когда Рагнару показалось, что он заново стал различать звуки. Правда, слышал он по-прежнему с болью, уши словно изнутри шипастой дубиной разрывало. Он повернулся и посмотрел на Сигрид: у неё было такое сосредоточенное, настороженное лицо, и она явно изо всех сил прислушивалась.

Хорошо. Значит, вскоре они перестанут быть настолько лёгкой добычей.

Он не сделал и десятка шагов, когда ощутимый тычок в плечо заставил его замереть и вновь повернуться. Сигрид, вскинув голову, резко и быстро втягивала носом воздух, словно принюхивалась. Вдруг её глаза расширились, а тело непроизвольно дёрнулось, и она что-то шепнула, и Рагнар скорее догадался, чем услышал или понял по губам.

— Медведь.

Он сделал глубокий вдох, втянул столько воздуха, что в груди стало тесно. И почуял едва уловимый запах мокрой шерсти. И крови.

— Идём, — прохрипел кое-как Рагнар и перехватил копьё. Второй рукой любовно огладил топорик на поясе, а затем вновь схватил Сигрид за запястье.

И на сей раз она и не помыслила вырываться.

Они пошли дальше осторожно, и вскоре на снегу проступили свежие следы: огромные отпечатки лап. Кажется, камнепад заставил медведей покинуть своё укрытие и вновь спуститься в долину. Но он же их и разделил, потому как отметины принадлежали лишь одному зверю.

— Он рядом… — с болезненной гримасой прошептала Сигрид.

И в тот миг воздух прорезал хриплый рёв, который они услышали несмотря на глухоту. Из-за елей вывалился огромный бурый медведь. Шерсть его свалялась, из распахнутой пасти капала слюна, а маленькие глазки сверкали безумием. Может, он не был бешенным, но и в разуме тоже не был.

Рагнар хорошо знал лесных зверей и их повадки, отец брал его на охоту ещё мальчишкой. Обычно на людей медведи не набрасывались, только если самка защищала детёнышей.

Впору было поверить в берсерка.

Всё это пронеслось у конунга в голове за один миг, пока медведь стремительно нёсся на них. Рагнар рванул Сигрид в сторону, вытолкнув перед собой.

— Лезь на дерево! — крикнул он.

А сам снял с пояса топор, в другой руке стиснул копьё и повернулся к хищнику. Тот был огромен. А ещё зол и голоден после долгой спячки.

Медведь бросился на Рагнара и рассёк воздух лапой совсем близко к лицу мужчины. Удар был такой силы, что если бы задел, от него остались бы лишь ошмётки. Конунг резко ушёл вбок и всадил остриё копья в грудь зверю, но тот, ревя, навалился всем весом и переломил древко, словно сухую ветку. Толкнув всей тушей, он отбросил Рагнара в дерево.

Из конунга вышибло весь дух, когда он приложился хребтом о сосну. Он упал, и снег хрустнул под ним, но тут же вскочил, сжав топор. А медведь уже бежал к Сигрид, которая, вопреки словам конунга, не полезла на дерево.

Обнажив нож, она встретила хищника, как подобало валькирии и воительнице — с оружием в руке. И даже успела ударить, но зверь легко подцепил её лапой и потянул на землю. Он словно играл с ней, как кот играет с мышью, потому что позволил Сигрид встать, замахнуться ножом второй раз и лишь затем страшно, наотмашь ударил лапой, и огромные когти полоснули по груди, прорвав одежду.

Хлынула кровь, опьянившая зверя ещё сильнее. Сигрид вскрикнула и рухнула там, где стояла, из последних сил перекатившись, чтобы уйти от второго замаха.

Стоя на коленях, Рагнар метнул топор, и тот угодил медведю пониже шеи. Страшно взревев, хищник повернулся и пошёл на него. Тяжёлый, стремительный, с бешеным огнём в глазах.

Подобрав палку, конунг с трудом поднялся и ударил в оставленную копьём рану, но это не остановило зверя. Ответный замах вновь едва не сшиб Рагнара с ног, но он успел упасть ничком на землю и быстро пополз к Сигрид. Где-то там в снегу валялся нож.

Медведь громко зарычал, и его пасть раскрылась, обнажив жёлтые клыки.

Но конунг успел к ножу первым. Он подхватил его и поднялся, встал между зверем и Сигрид. Они кружили друг против друга: хищник и человек. Улучив момент, Рагнар ударил под брюхо. Лезвие вошло в плоть по рукоять. Медведь взревел так, что задрожал воздух. Он встал на задние лапы и обрушился на конунга всем телом. Тот рухнул в снег, его придавила огромная туша. Зверь ревел прямо над ним, когти тянулись к глазам.

Рагнар ударял ножом снова и снова. Тёплая кровь брызнула на лицо, но он продолжал бить, пока медведь не затрясся в судорогах и не издал последний рык, навечно замолчав. Тогда конунг выкатился из-под него и, пошатываясь, поднялся. Руки дрожали, грудь ходила ходуном, каждая мышца ныли от напряжения. Он стоял над поверженным зверем, залитый кровью, сжимал нож и смотрел на неподвижную тушу, всё ещё не веря, что она не поднимется снова.

Сквозь пелену усталости до него донёсся стон Сигрид. Она лежала на снегу, привалившись спиной к дереву, и держала на груди руку, а всё вокруг было залито её кровью.

Рагнар пошёл к ней, почти не чувствуя ног, и упал на колени рядом. Сигрид смотрела на него широко распахнутыми глазами. Отведя её руку, он увидел, что когти продрали насквозь и куртку, и рубаху, и оставили на груди глубокие рваные полосы. Её белоснежная, мягкая кожа ослепила конунга, и у него перехватило дыхание. И Рагнар застыл: перед ним лежала не только раненная воительница, но женщина. Грудь её неровно вздымалась, и на миг он забыл обо всём: о боли, о медведе, о проклятом камнепаде. Он смотрел, и в глазах его полыхнуло желание, дикое и жгучее, сродни тому, что он испытывал в бою.

В следующий миг конунг резко втянул в себя воздух, будто спохватился, и отвёл взгляд. Он стащил с воительницы то, что осталось от куртки, и задрал её рубаху. Сигрид даже не сопротивлялась, только смотрела на него горячим, как угли, взглядом и слабо стонала.

Потянувшись к небольшому мешку, который он всегда носил на поясе, Рагнар вытащил из него жгут из чистых повязок. Размотав, он сел на снег сам и подтянул Сигрид на себя, спиной прислонив в груди, и принялся туго перевязывать страшные следы медвежьих когтей.

Воительница мелко-мелко тряслась в его руках, и он чувствовал на ладонях её тёплую кровь. Закончив, Рагнар натянул на Сигрид остатки рубахи и куртки и, подумав, скинул свою и укутал её в неё, словно в кокон.

— Конунг... — позвала она, когда он встал и отступил на шаг.

Он посмотрел на неё: бледная до синевы, белее снега, на котором лежала, Сигрид смотрела ему прямо в глаза, а казалось, что в душу.

— Я... умру... — прохрипела она, и из уголка губ стекла тонкая струйка крови.

— Погоди умирать, валькирия, — таким же сорванным, глухим голосом отозвался Рагнар. — С такой грудью негоже… Сначала замуж надо.

Она дёрнулась, и он сперва подумал, что её скрутил кашель. Но уже в следующее мгновение понял: Сигрид смеётся. Хрипло, надсадно, но смеётся.

«Вот и славно», — мелькнуло у него.

Конунг встал на ноги, с трудом наклонился за топором и отправился рубить еловые ветви.

На руках он воительницу далеко не унесёт, не позволит перебитая о сосну спина. А потому он сделает подстилку и потащит её волоком.

Сигрид снилась мать. Но не та слабая женщина, которая ни разу не защитила её перед отцом, с вялыми и вечно холодными руками. Нет. У этой были сильные, тёплые ладони, а её прикосновения дарили Сигрид чувство, которому она даже не могла дать названия, потому что просто не знала. Но ей было мягко и хорошо, как в коконе.

Во сне мать гладила её по волосам и что-то говорила, и её голос журчал и лился подобно ручью в весенний день. Сигрид хотелось слушать и слушать. Она бы вечно лежала с закрытыми глазами, только бы этот спокойный, любящий голос никогда не умолкал.